Олег по сторонам не глядел, закуривал на ходу, и Аня услышала его глуховатый голос:
— Наплевать. Ты хоть сала прихватил на закуску?
— Венька Левин надыбал помидоров, огурцов и какую-то консерву. Кого-нибудь еще пригласим, кроме Веника?
— Как хочешь. У нас всего бутылка.
— Веника надо позвать, — сказал Виктор и замер, наконец-то увидев Аню.
К этому моменту она успела принять соответствующую замыслу позу и выглядела на фоне сеновала как изящная статуэтка — в джинсах, на высоких каблуках, в обтягивающем свитерочке, а на голове игривая кепочка.
— Олег! — заорал Виктор. — Мама родная! Ты только глянь!
Первое мгновение и первая реакция — главное не только тогда, когда вслепую угадываешь цвет карты и масти. Первый взгляд и то, что в нем блеснет, решает все.
Олег повернулся и замер, выронив из рук только что раскуренную сигарету. Аня поняла, что цвет карты ею угадан.
— Это… Ты? — Глуповатая улыбка осветила его темное лицо.
— Я.
Обоим было нечего сказать, потому что к такой встрече Олег был совершенно не готов, да и для Ани, что там ни говори, встреча была неожиданной, потому что вдруг молнией мелькнула мысль: этого человека она абсолютно не знает, и кроме физических, грубых контактов между ними не было ровным счетом ничего! Он мог оказаться — любым! От псаря до царя. И надежд на то, что он хоть в чем-то будет соответствовать образу, который Аня придумала, не было никаких. «Я тебя вижу, — сказал древний грек-философ. — А теперь говори, чтоб я понял, кто ты».
Он, Олег, сказал то, что надо. То есть поначалу ничего не сказал. Твердо переставляя ноги в тяжелых резиновых сапогах, подошел к Ане, сильно обнял, ткнулся лицом в волосы и, чуть дрогнув, еле слышно прошептал:
— Хоть какая-то радость в этой подлой жизни…
Восторг мгновения, который хотелось продлить до бесконечности, нарушил, конечно, Виктор, без колебаний и размышлений переведший лирику на сугубо практические рельсы.
— Анюта, тебя никто из нашей кодлы не видел?
— Нет.
— Прекрасно! Сваливаем отсюда, чтоб не было свидетелей и лишних разговоров! У нас есть бутылка. Я же тебе говорил, Олег. Бог не допустит, чтобы мы не отметили твой день рождения по-человечески!.. Маловато, конечно, бодрящих напитков, но можно…
— Я все привезла. Возьми сумку, — сказала Аня, кивнув через плечо на сеновал.
— Идите быстро в коптильню! Я за вами! — Виктор метнулся к сеновалу, подхватил Анину сумку и быстро спросил: — А Веника все-таки позовем?
— Да, — ответил Олег.
Остались они незамеченными или нет, Ане было безразлично, и почему ее появление надо было скрывать от всех, ей тоже было в высшей степени без разницы, поскольку производить впечатление на однокурсников Олега не планировалось. Для восхищения ею нужен был только он и еще Виктор, чтобы сгладить напряжение и неловкость первых минут, чтобы встреча все-таки обрела характер праздника, радостного для всех.
Задами-огородами они спустились к тихой маленькой речушке и остановились около аккуратненькой, потемневшей от времени и дождей хижины без окон, которая оказалась коптильней, хотя Аня так никогда и не узнала, что здесь, собственно говоря, коптили. На двери коптильни висел замок, но, как оказалось, фиктивный — Олег снял его без затруднений.
Внутри было чисто и темно, стоял тяжеловатый, но приятный запах прогретого жаром дерева и чего-то вкусного. Между парой скамеек — маленький столик, на котором вместо пепельницы поблескивала банка из-под селедки.
— Наш с Витькой приют, — пояснил Олег, прикрывая дверь. — Как одуреем от колхозного борделя, так здесь и прячемся.
Он снял с гвоздя керосиновую лампу и ловко запалил ее. В коптильне стало еще уютней. Внешний мир за золотисто-коричневыми стенками сразу был отрезан световым кругом лампы, будто его и не существовало.
— Ты сегодня очень красивая, — спокойно и твердо сказал Олег. — Хорошо, что приехала. Иначе я бы сошел с ума.
— Почему? — недоверчиво спросила Аня.
— Это мой первый в жизни день рождения, когда нет шумной компании, кучи друзей, музыки и другой подобной дребедени. Но, может быть, он самый лучший. Хочешь не хочешь, но мы с тобой, во всяком случае я, всегда будем помнить, как отметили его. Двадцать один год в моей жизни — это ты.
Он впервые произнес при ней такую длинную фразу, в которой к тому же был какой-то человеческий смысл.