— Ее надо выдворить отсюда, пока она не наделала бед, — только и сказал я.
Но едва ли ей было дело до моих слов.
Саша покачала головой и, развернувшись, с коротким «мне пора» буквально вылетела из душевой, оставив после себя лишь шлейф почти осязаемого беспокойства. Оно же и прибило меня к полу, оглушило, как рыбу, выброшенную на берег.
Какого-то черта я не хотел, чтобы она беспокоилась.
Какого-то черта я вышел из душевой и отправился на поиски своего телефона.
***
Больше всего в вечерних тренировках мне нравился воздух.
Он казался совсем иным — не таким ядовитым, как утром, не сковывающим твои лёгкие при каждом скольжении и не замирающим кристалликами льда на щетине. Воздух зимним вечером ощущался, как глоток жизни. Он, напитанный морозом и запахами костра с поляны шале, расслаблял мышцы и очищал разум. Тогда вся усталость растворялась, оставляя тебя наедине с трассой, наедине со своей целью — во что бы то ни стало сократить чёртовы секунды до финиша.
И закрыть все мишени, конечно.
Стрельбище пустовало, когда я к нему подъехал. Захватывающий вид: на часах всего семь, а небо уже почернело, скрадывая силуэты гор, пустынная трасса освещена мягким белым светом многочисленных фонарей, а где-то вдали мелькают огни Сочи. Где бы мы не тренировались — в Австрии или Германии, в Новергии или в Канаде — пейзаж всегда оставался одним и тем же. Трудно было представить его другим.
Наконец, я достиг стрельбища. До решающей гонки считанные дни — надо отрабатывать стойку. Бросив палки и свесив с плеча винтовку, я принялся заряжать ружье, чтобы после направить прицел точно к мишени.
Свет от прожекторов нагло слепил в глаза. Чёрт. Давно жаловались техникам на эти грёбаные прожекторы. И где результат?
Я расслабил плечи, успокоив дыхание, и коснулся пальцем курка. В то же мгновение слух уловил скольжение лыжни. Это Макс Андрианов — он шёл за мной в сегодняшнем спринте.
Первый выстрел прилетел точно в цель. Мишень закрылась. Где-то справа послышался смешок. Я повернул голову к Андрианову — тот заряжал свою винтовку.
— Приятель, а у тебя задница не болит? — он даже не поднял взгляд.
— Не понял? — я выгнул бровь, полностью повернувшись к нему.
Наконец, посмотрев на меня, Андрианов пожал плечами.
— Так надрывать её ради места в команде, при этом прекрасно зная, что тебя повалят на допинге.
Каждая мышца моего тела напряглась. Вот урод.
— Лучше я буду надрывать свою задницу, чем вылизывать чужие, а, Макс? — выплюнул я, развернувшись и направив винтовку обратно к мишеням. — Язык-то не болит после визитов к Волину?
Бурлящая в венах кровь мешала сосредоточиться на цели, так что я не спешил закрывать все мишени, остановившись на одной.
Хотелось, конечно, врезать этому мудаку.
В нашей сборной он был самой грязной крысой. Действовал у всех за спиной. Доносил Олегу. Вишенкой на торте стало его новое увлечение — каким-то чудом появляться в тех же местах, в которых появлялся Волин, тренер основной сборной.
А еще Андрианов любил светить своей мордашкой на публику. И хотя как биатлонист он себя не зарекомендовал, как смазливый парнишка в экипировке сборной в соцсетях заходил на ура.
Но пиар — главный враг любого спорта. Чем больше от тебя ждут, тем больше ты лажаешь.
— Знаешь, Тима, я даже буду скучать по твоей грубости, — заметил он и нацелил винтовку на мишени.
Да ты же, черт тебя дери, ни одну не закроешь.
Я замер, в любопытстве наблюдая за его промахами. Я видел, как взгляд Макса косит в мою сторону — самая грубая ошибка. Нельзя вырывать себя из момента стрельбы. Нельзя возвращаться в реальность. Каким бы сбитым не было твоё дыхание и сколько бы соперников не занимали места рядом, ты должен запереть себя в этом мгновении, раствориться в этих пятидесяти метрах до мишени.
Но не мне его учить. Я и сам порой забываю...
— Тим! — вдруг прозвенел знакомый голос откуда-то со стороны трибун.
Андрианов дёрнулся и, кажется, на адреналине закрыл последнюю мишень, а после принялся нервно заряжать её дополнительным патроном. Обернувшись, я заметил невысокую девушку, облокотившуюся о перегородку, отделяющую стрельбище от трибун.