Я стояла во дворе Томаса, наслаждаясь чудесными панорамами гор, окружавших это место со всех сторон. Я ходила вдоль идеально ровных рядов виноградника, гладила пальцами деревянные столбики и стальную проволоку, иногда останавливалась и нежно касалась лозы, которая уже начала заплетать верхние ряды проволоки.
– В этом году он соберет первый урожай, – говорила мне Дельта. – Я замолвлю за него словечко в Балтимор Истейт, они купят весь виноград. Томас мог бы открыть собственное дело, просто продавая урожай.
Я медленно обходила виноградник по кругу, представляя себе пышные грозди среди зеленых листьев. В мужчинах, которые что-то выращивают, заботятся о других живых существах, пусть даже о растениях, есть что-то сексуальное и надежное. Я зашагала вверх по склону, к хижине. По спине ползли холодные мурашки вины.
– Но ты же все эти годы чувствовал себя как дома на моей ферме, – сказала я вслух. Я имею полное право осмотреться теперь у тебя.
Его хижина была функциональной и аутентичной – сложенной из бревен и промазанной глиной. По углам бревна складывались в четкий сруб. Даже городская девчонка вроде меня могла опознать стиль пионеров. Я обошла крошечный домик, погладила потрескавшуюся глину каминной трубы, закругления бревен. Заметила туалет во дворе, принюхалась – никакого запаха, благодаря горному ветру и правильной постройке; рассмотрела вырезанный в двери полумесяц, подумала было заглянуть внутрь, но не решилась. Попыталась представить, какие животные могут бродить здесь, пока Томаса нет, и быстро вернулась к хижине.
На переднем крыльце, под ржавым тонким навесом, стоял деревянный стул. Я опустилась на набитое камышом сиденье. Рядом, на деревянных колышках, вдоль стены были развешаны инструменты. Но мой взгляд то и дело скользил дальше, к двум маленьким окнам. Без занавесок.
Даже не думай заглядывать в окна.
Но там нет занавесок.
Даже не думай.
Я только посмотрю.
Я встала на цыпочки и заглянула внутрь.
В монашеской келье и то уютнее.
Кроватью служила большая койка, мало похожая на современные кровати. Она была сколочена из бревен, сверху лежала стопка квилтов и покрывал. Кровать занимала примерно половину крошечной комнаты и стояла на расстоянии плевка от жерла камина. Меня пробрала дрожь. Один уголек, и Томас проснется в пылающем коконе.
То, что я сделала потом, не объяснить ничем, кроме «я не могла с собой справиться». Я действительно не могла. Здравый смысл затопила волна ледяного страха. Я не могла оставить кровать так близко к камину. Я должна была ее передвинуть, и плевать на последствия. Дрожащими руками я толкнула деревянную дверь. И уже мысленно готовилась взять кувалду Томаса и раздробить эту дверь, если она окажется закрытой.
Но мне не пришлось. Замка не было.
Я настороженно заглянула, толкнула дверь кончиками пальцев, и она распахнулась. Пытаясь выровнять дыхание, я шагнула внутрь и огляделась по сторонам. Ведро на полке вместо умывальника, один стул, один старый алюминиевый стол и все условия для развития клаустрофобии. Дальнюю стену от пола до потолка занимали широкие полки. Ряды банок с консервами, ряды бутылок водки, десятки книг – в основном по рисованию и архитектуре, но там была и Библия, и романы вперемешку с документальными книгами, Стард Теркель, Хантер С. Томпсон… Бунтари из рабочего класса.
А потом я заметила особую полку. Примерно на уровне глаз, не забитая и не заваленная хламом, как остальные. Оазис чистоты. На ней стояли детские книги с картинками, толстая белая свеча, которую не раз зажигали, судя по черному фитилю в оплавленном кратере воска. А рядом – самая грустная вещь в этом доме: почерневшие, изломанные остатки детской металлической машинки. Игрушки, которую сын Томаса держал в руках в день своей смерти. Я стояла и плакала, прижав руки к груди, сложив пальцы в подобие птичьих крыльев. Рядом с поломанной игрушкой стояла фотография в рамке, с которой мне улыбался темноволосый малыш. Этан.
Я не имела никакого права врываться сюда и видеть эту часовню, где Томас хранил память о сыне. Я дико оглянулась, уставившись на проклятую кровать рядом с проклятым камином. Если я передвину ее, Томас поймет, что я здесь была. Но если не передвину, меня будут преследовать кошмары о том, как он сгорает заживо.
– Двигай, – сказала я себе вслух. – Двигай, пусть он разозлится на тебя. Это может спасти ему жизнь. А остальное не важно.
Я схватила кровать за ножку и начала тянуть.