Но я никогда не выступала с ней перед незнакомцами. Толпой незнакомцев. Толпой незнакомцев с камерами. Все эти месяцы каждый мой шаг вне моего убежища – Ков – был тщательно продуман. Я прятала лицо под шарфами и капюшонами, а позже – под искусной прической. Мою проверенную аудиторию составляли друзья и соседи, люди, которые не стали бы меня фотографировать, которые не общались с репортерами, которые не стали бы меня осуждать.
– А можно после твоей речи поехать куда-нибудь пообедать? – спросила с заднего сиденья Кора. – Я хочу пиццу. Папа говорит, что если ты справишься сегодня, то мы сможем ходить в рестораны и кафе, как все нормальные люди.
Иви шикнула на сестру.
– Мама пытается сосредоточиться. В ее речи много статистики. Она не должна ничего перепутать. Успокойся.
– А что такое статистика?
– Солнышко, это цифры, – объяснил Томас, глядя в зеркало заднего вида и загоняя «хаммер» на парковочное место. – Мама любит цифры куда больше историй из жизни.
Бормоча последнюю страницу речи, я демонстративно не обратила внимания на этот намек. Я не собиралась выкладывать детали своего личного опыта перед полным залом незнакомцев. Мое выступление задумывалось как очень формальное и очень безличное. Повторяя слова, я меняла наклон головы, положение плеч и подбородка – каждое движение было продуманным и рассчитанным. Я проработала каждую интонацию, каждое выражение лица, каждую позу для всей получасовой речи. Моя тема? «Культура красоты – видение себя, взгляд изнутри». Томас с Иви помогли мне изучить серьезные работы из области психологии и социологии. Моя речь была наполнена фактами и пересказами научных точек зрения. Она казалась важной, строгой, академической. Глядите-ка, Южная красотка-гейша знает умные слова и цифры. Да, а актриса знала, как продать эту скучную речь без единого слова о личной боли.
– Шоу начинается, – осторожно произнес Томас, прервав мою лихорадочную репетицию.
«Хаммер» молчал и не двигался. Мы стояли на парковке. Томас и девочки тревожно наблюдали за мной. Я сложила речь, затолкала ее в сумочку и оглядела себя в зеркальце. Щит волос на щеке со шрамами – на месте. Свитер с высоким воротником, скрывающий изуродованную шею, – на месте. Приталенный пиджак и брюки, прячущие пострадавшие от огня руку и ногу, – на месте. Приятное, непроницаемое выражение лица – на месте.
– Шоу начинается, – отозвалась я тонким, как у флейты-пикколо, голосом.
Мы пошли в Общественный центр, девочки топали рядом. Кора держала нас за руки и весело ими размахивала. Иви взяла меня под руку и ободряюще потрепала рукав моего пиджака.
– Мам, – тихо произнесла она, когда мы вошли через служебный вход. – Не переживай. Даже если тебя вырвет, это все равно будет круто.
Я обняла ее.
– Остается надеяться, что никто не заснимет, как меня тошнит. Я не хочу стать блюющей звездой минутного ролика в Интернете.
В холле нас поприветствовал несмело улыбающийся доктор Бартоломью.
– Уверен, вы привыкли собирать толпы, но происходящее просто ошеломило нас всех.
– Я стараюсь об этом не думать.
Летом он сказал, что выделит мне обычную аудиторию на 30–40 человек. Но через пару дней о моем участии написали в новостях на сайте ассоциации. И после этого администрацию начали заваливать заявками репортеры теленовостей – среди прочих «USA Today» и «Los Angeles Times», а также все крупные развлекательные журналы вроде «People», «Star» и «Entertainment Tonight», – плюс нашествие членов чего угодно, требующих, чтобы Ассоциация перенесла мое выступление в аудиторию попросторнее. Так что в итоге доктор Бартоломью предоставил мне актовый зал, куда помещалось несколько сотен присутствующих. После чего последовало еще больше заявок на съемку и просьб увеличить аудиторию, и доктор Бартоломью попросил у меня согласия еще раз сменить зал. Я опасливо согласилась.
– А где конкретно будет проходить мое выступление? – тихо спросила я.
Его улыбка превратилась в гримасу, озаренную надеждой.
– В аудитории Томаса Вольфа.
– Звучит впечатляюще.
– Там выступает симфонический оркестр Эшвилля. – Он помолчал и скривился еще сильнее. – Две тысячи пятьсот мест. – Очередная пауза и извиняющееся лицо доктора стало похоже на чернослив. – Там аншлаг.