– Ваши друзья прислали подарок, – сказала Бонита.
На туалетном столике стояла посылка от Дельты. Бонита и Антонио вышли, мягко закрыв за собой деревянные двери. Тишина оглушала. Одиночество затопило меня, проникая до самых костей.
Я сняла шарф, очки, рубашку, штаны и обувь, оставшись в уродливом облегающем костюме. Медленно стянула маску с лица, уронила на прохладный паркет.
И открыла коробку. Бисквиты Дельты и потрясающая сливочная подливка. А еще большой пергаментный конверт. На конверте было написано: «Добро пожаловать домой, Кэти». Квадратные печатные буквы, очень четкие, словно кто-то рисовал их по трафарету.
А внутри оказались чудесные фотографии. Я тут же узнала место. Дом бабушки Нэтти, ее сарай, ее пастбище, Хог-Бэк, олени, индейки, весенние цветы и закат.
Под ними была записка. Подписанная очень просто – «Томас».
Добро пожаловать домой. Дом ждет тебя.
Я прижала фотографии к груди и расплакалась.
Мне не хватало смелости приехать.
Моя новая жизнь в качестве Голливудской отшельницы вскоре устоялась. Мне еще требовались небольшие хирургические процедуры, но я могла вернуться к подобию нормальной жизни. Вот только определение «нормальная» теперь изменилось.
У меня не было ни прошлого, ни будущего. Я жила, как вампир в пещере за четыре миллиона долларов, избегала открытых окон и выходила наружу только по ночам. Поверх стягивающего костюма и маски я носила шарфы, толстовки, солнечные очки, шляпы. Я выглядела как леди-мешок с логотипом Гуччи.
Бóльшая часть времени проходила в ожидании очередной посылки с бисквитами, подливкой и фотографиями из Северной Каролины. Бывали недели, когда только мысли о новой посылке могли поднять меня из постели. Я читала книги серии «Помоги себе сам», хотя они и не помогали, смотрела безопасные кулинарные передачи, спала, плакала, расклеивала по комнате фотографии Томаса, фотографии дома, который я слишком боялась навестить. На одном снимке была рука, указывающая на цветок. Это, наверное, рука Томаса. Красивая рука. Удивительно молодая для лысеющего толстого дедушки.
Я не только никогда не увижу Томаса лично, я могу никогда не увидеть своего дома. В том, что ты богат и эксцентричен, есть свои выгоды: за определенную цену все приходит к тебе домой. Врачи, терапевты, сиделки, охрана. Я стала королевой пчел, запертой в центре самого защищенного особняка к западу от Лос-Анджелеса. Отшельницей из отшельниц. За двойными воротами.
Когда по телевизору показывали спичку или горелку плиты, меня тошнило. Даже кулинарный канал иногда пугал меня горящими десертами. Я не могла смотреть «Копов», потому что от вида автомобильных погонь у меня начиналась гипервентиляция. Когда приходило время для процедур вне дома – растяжек, шлифовки, чистки, всего болезненного и унизительного, – я нанимала закрытые фургоны, чтобы спрятаться от фотографов, так и шнырявших под моими воротами. И во время каждой поездки я дрожала, покрывалась холодным потом и молилась, чтобы мы не попали в аварию и не загорелись.
Мой развод с Геральдом должен был завершиться осенью, через несколько месяцев. Боль от его ухода проникала глубоко, но боль от моей собственной глупости была еще глубже. Как я могла быть такой дурой, чтоб выйти замуж за хладнокровного мелочного торговца? Мне было тридцать лет, когда я в него влюбилась. Я ждала этого возраста, чтобы связать свою жизнь с правильным человеком. Я собиралась выйти замуж только раз – и создать разумный, взрослый союз на всю жизнь. А вместо этого влюбилась в человека, который обращался со мной как с породистой кошкой. Которой можно похвастаться на выставках, а потом продать.
Геральд продолжал заниматься «Безупречностью», словно ничего и не случилось. Шумиха вокруг аварии стала хорошей рекламой. Я начала понимать, почему он запер меня в больнице. Он хотел, чтобы публика забыла обо мне – настоящей. Ему нужно было, чтоб женщины смотрели на мое лицо и покупали косметику, не думая о том, как выглядит моя обгоревшая кожа.