Десять шагов, разрешенных командиром, остались позади. У густого кустарника он на ощупь облюбовал место для радиостанции. Раскрыл ее ящик, ручным затемненным фонариком осторожно осветил панель приемопередатчика.
В черном небе, далеко на западе возник гул самолетов. Он нарастал. Свои! Торопитесь, родные! Сюда, ко мне!
Рокот моторов в вышине все ближе и ближе. Он уже почти над головой.
На дороге разом стало очень тихо. Оттуда теперь доносятся лишь резкие торопливые слова команд да топот ног: фашисты разбегаются, кто куда, слышно, как они шлепаются в кюветы, как ломают придорожный кустарник, прячась в нем.
Еще минута, — и танки, грузовики, застывшие на асфальте орудия застонут и рухнут под сокрушительными ударами бомб. Скорее бы!
Но что это? Самолеты стали удаляться, проходить стороной. Гул их моторов слабел, уходил в сторону и не возвращался. Вот он уже и вовсе не слышен. Выждав несколько минут настороженной тишины, гитлеровцы повылезали из укрытий, с гомоном бросились на дорогу, и та снова ожила, пришла в движение.
— Беда-то какая! Спасла фашистов темная ночь, — сокрушается Ляпушев. Он подполз к Мальцеву вместе с Васильевым.
— Неужели дадим уйти гадам? — взволнованно шепчет Борис. — Эх, ракетницу бы нам! А что, если костер разжечь? Прямо здесь, под носом у фрицев! Мы успели бы отбиться и в лес уйти…
— Не терять головы, Метров! — резко сказал командир. — Нужно действовать разумно. Саша, радируй, повтори координаты.
Рука радиста легла на ключ…
Кажется, что стрелка часов замедлила свой бег. Так всегда бывает, когда очень ждешь, нетерпеливо торопишь время.
Наконец-то сквозь шум дороги они вновь уловили долгожданный звук: наши самолеты возвращались. Еще минута-другая и на дорогу обрушилась первая бомба, к небу взвилось жаркое пламя: разметав во все стороны клочья огня, огромным факелом вспыхнула цистерна с горючим. Вслед за тем, точно гигантский фейерверк, взорвались на грузовике боеприпасы.
Земля под разведчиками содрогнулась.
В свете пылающей дороги, совсем близко, будто на экране кино, они увидели врагов.
Это было безумное стадо, спасающееся от смерти, не разбирающее дорог. Фашисты бежали прямо на кусты, где твердая рука Валентина по-прежнему спокойно посылала в эфир самолетам точные координаты скоплений врага.
Вдруг вихрь пронесся над поляной перед партизанами. Фигурки фашистов заметались из стороны в сторону, падали, извиваясь, ползли, корчились и навсегда застывали. Один за другим, почти касаясь верхушек сосен, на бреющем полете шли «Илы». Воздушные стрелки беспощадно косили врагов из пулеметов. Краснозвездные крылья простирались над шоссе, как само возмездие фашизму.
Теперь только лес, которого всегда так остерегались фашисты, мог защитить их от неминуемой гибели. И те из них, кто уцелел, искали спасения в гуще деревьев.
Расстегнув изорванный френч, с непокрытой растрепанной рыжей головой продирается сквозь кусты немецкий офицер. В руках у него пистолет и граната. За ним, озираясь по сторонам, поводя вокруг себя автоматами, боязливо следуют солдаты, будто слепые, натыкаются на стволы деревьев.
Как они хорошо видны на фоне багровых отсветов шоссе!
Валентин прицеливается в офицера, Ляпушев и Васильев — в двух крайних солдат. Выстрелы раздаются одновременно, три фашиста падают замертво. Одно мгновение понадобилось Мальцеву, чтобы броситься к сраженному офицеру, вырвать у него гранату и метнуть ее навстречу врагам, ищущим спасения в лесу.
Его рослая фигура с занесенной над головой гранатой ошеломила гитлеровцев.
— Партизань! Русс партизань! Цюрик! Цюрик! (Назад! Назад!) — кричали друг другу фашисты, разбегаясь, кто куда.
Их словно порывом ветра вынесло из леса, прямо под удары наших летчиков, под дождь осколков мин, которые непрерывно рвались в грузовиках на объятой пламенем дороге.
Мальцев увидел это, ликуя, забыв об опасности. И рухнул, чувствуя, как ломаются под ним хрупкие ветви молодых сосенок, о чем-то совсем непонятном, но умиротворяющем, шепчутся. Валентин упал на них, и они, нежно колючие, прохладные и ароматные, смягчили удар о землю. Подхватили беспомощное тело юноши, бережно уложили на влажную траву и образовали свод над головой.
Угасающим сознанием Валентин пытался понять — что же с ним произошло? Видимо, кто-то из фашистов в конце концов оправился от страха, гнавшего их на шоссе под сокрушительный огонь советских штурмовиков, обернулся и взял его на мушку. Благо, он весь был на виду: нате, мол, стреляйте в партизана, пусть не теряет голову в пылу боя, пусть не ведет себя, как мальчишка.