От Валентина вестей не поступало. Прошли все сроки, которые один за другим назначал себе Мальцев-отец. Он гнал прочь предчувствия самого страшного, но они возвращались, тесным кольцом обступали его, а теперь, обретя еще небывалую силу, не уходили долгими часами.
И все же Михаил Дмитриевич не сдавался. Он жил неистребимой надеждой увидеть сына.
В тот год летом Институт языка и мышления командировал профессора Мальцева в научную экспедицию. В глубинных деревнях Псковщины ему предстояло сделать записи образцов русской народной речи.
Михаил Дмитриевич очень сдал за последнее время.
Всегда стройный, не по годам подтянутый, с широким красивым размахом плеч, теперь он ссутулился, заметно похудел. Лицо покрылось глубокими бороздами морщин, осунулось. Усы стали совсем белыми и уныло опускались к длинной, густой и такой же, без единого непоседевшего волоска, бороде. В глазах, еще не так давно почти по-молодому весело блестевших, залегло безутешное горе, они потускнели, погасли. Михаил Дмитриевич походил на глубокого старика. А ведь было ему не более пятидесяти лет. Горе беспощадно разрушает человека, как бы прибавляет ему лета. Горю, душевным страданиям дано сокращать наш жизненный путь.
Но профессор Мальцев по-прежнему любил суету, хлопоты и заботы командировок, ветры, дожди и пыль дорог. Ему нравились одиночество на тихой сельской тропе, отдых в поле, у лесной опушки или на берегу реки, в зелени ветвей кустарника, склонившихся над прозрачной прохладной струей. По-прежнему ему доставляло большое удовольствие общаться с простым деревенским людом, к которому он сам принадлежал в детстве и юности. Он испытывал творческое наслаждение, когда улавливал в речи своих собеседников старинные русские слова, необычные ударения и обороты речи, касался искрящихся россыпей народных поговорок, прибауток. Михаил Дмитриевич коллекционировал их с подлинной страстью исследователя.
Вечерами, отдыхая после трудового дня, Мальцев запросто подсаживался к колхозникам, пожилым людям и молодежи, рассказывал им о Ленинграде, о своем институте, о своей работе ученого. Он умел излагать весьма сложные вещи удивительно доходчиво и понятно даже самому непосвященному человеку. Научные поиски и труды были в рассказах Михаила Дмитриевича тесно связаны с трудами и заботами простых людей, с их надеждами на лучшую жизнь, на мир и справедливость. Слушали профессора поэтому с большим интересом и сами делились с гостем своими радостями и печалями, сами доверяли ему заветные думы и чаяния. И, конечно, заходила речь о только что пережитой войне. Беспощадной чугунной поступью прошла она по этим деревням, смертью наведалась почти в каждый дом, огнем фашистских карателей дотла выжгла целые селения. За что? За помощь или только сочувствие партизанам, за верность Родине и ненависть к ее врагам.
Сколько изумительных рассказов о партизанских делах понаслышался он вот такими теплыми тихими вечерами. Само слово «партизан» произносилось здесь, в хлебнувших горе русских деревнях, с благоговением и гордостью. Оно как бы собирало в себе все лучшее, чистое и светлое, чем богат человек.
Михаил Дмитриевич не знал, в этих ли краях или совсем в иных сражался за Родину его сын. Но, слушая воспоминания крестьян о подвигах народных мстителей в лесах Псковщины, он видел среди них Валентина, видел его живым. И вера в то, что они еще встретятся, вера совсем уже было угасшая, воспламенялась вновь, ласково согревала исстрадавшееся, больное сердце отца.
Где же он, сынок? Почему так бесконечно долго не подает о себе никаких вестей? Уж не попал ли Валька в плен? Комсомолец Ленинграда, советский партизан в лапах у фашистских зверей, какая же участь может быть трагичнее?! Больше всего опасался старый профессор именно этого. Все, что угодно, даже смерть, но смерть в бою, лицом к лицу с врагом, на «главном редуте», а не позор и пытки фашистского плена!
Вашково, Старище, Петрово… Маршрут его научной экспедиции вел все дальше и дальше в лесную сторону, через дороги и тропы, которые, казалось, еще хранили на себе следы партизан, впитали их святую кровь в песок, чернозем и глину.
В деревне Петрово на ночлег профессор Мальцев остановился у пожилой крестьянки.
Давно погашена керосиновая лампа. В избе темно и душно. Сон все не идет к Михаилу Дмитриевичу. Он беспокойно ворочается с боку на бок. На короткие мгновения забудется и тут же откроет глаза, возвращенный к действительности своим невольным тяжким стоном: вновь и вновь переживает услышанное днем. Он смотрит в темноту и думает, думает… Может быть и в этой избе бывали партизаны. Вероятно там, за сумеречным, едва различимым квадратом окна, по улице, таившей на каждом шагу угрозу, уходили от фашистских карателей, отстреливаясь, уносили раненого товарища. Не было ли среди них Валентина? Может быть здесь, на этой улице, такой же ночью, его, истекающего кровью, настигнутого пулей карателя, несли боевые товарищи. Удалось ли им уйти?