В твоих глазах застыла неприкрытая паника, ты не мог ее скрыть никаким Pinot grigio, никакой виноградной водкой. Почему она не повесилась как следует? — читал я в твоих глазах. Почему ее не приговорили к пожизненному заключению? А ты, Эзе, еще и способствовал смягчению ее наказания! Как мне жить с этим? Что будет с моим искусством? Что станет со мной? Хорошо, ее в конце концов вышлют из страны. Но что произойдет до этого? И что она будет делать потом? Что натворит, прежде чем убраться отсюда?
— А что думает по этому поводу Леонора? — спросил я.
— Ты же ее знаешь, — глухо ответил он. — Лео есть Лео. Мы возьмем к себе Зиглинду. Зигги.
— Девочку, — сказал я.
— Ей уже восемь лет.
— Чем она увлекается?
— Музыкой, — не без гордости ответил ты. — Играет на скрипке. Очень талантлива. У меня нет слуха, я не могу оценить ее игру, но Лео может. У нас с ней нет детей.
— Ты, значит, теперь отчим. Поздравляю.
Ты скривился, словно съел лимонную дольку.
— Боюсь, — сказал ты, — как бы этим талантом не пришлось заниматься мне. Я не умею возиться с детьми. Зато Лео умеет.
Зато Лео. Ясно, откуда ты ждешь помощи в беде. Тебе не совсем ясно, чего Лео хочет от Ялуки. Благодарности?
— Худшие вещи на свете совершаются из благодарности, — сказал я.
— Ты умеешь меня успокоить.
— Я этого совсем не хотел.
— Тогда скажу тебе только одно: Лео — это человек.
— Она могла бы дать тебе отставку.
— Могла бы устроить скандал. И знаешь, почему она этого не делает? Потому что она — человек!
— Раз она человек, то ты еще добьешься успеха.
— Я полагал, ты знаешь ее лучше. Леонора и я уже тридцать лет вместе и знаем друг друга вдоль и поперек. Нам довелось пережить не только это. Это просто чудо, что она все еще меня любит. Без этого чуда меня уже не было бы. Меня бы давно расстреляли.
— Спасибо за ужин, — сказал я. — Думаю, я еще напишу тебе.
— Только не в газету.
— О вас — никогда в жизни.
— Эзе, — сказал ты, — твоя статья была — высший сорт. В этом с тобой никто не сравнится. Ты тоже человек. Иначе я не стал бы перед тобой исповедоваться. Даже не знаю, как тебя благодарить. Ничто человеческое тебе не чуждо.
— Если ты хотел сделать мне комплимент, то знай: человек — животное совсем не доброе.
— Мне ли этого не знать, Эзе, — улыбнулся ты. — Тогда спокойной ночи, и передавай привет Руфи. Вызвать тебе подъемник?
— Нет, я с удовольствием пройдусь пешком, надо подышать свежим воздухом.
И мы наконец искренне рассмеялись, Йорг.
После этого Зуттер еще несколько раз встречался с художником. Папка с «запоздалыми остротами» сохранила краткую запись одного разговора, позволявшую сделать заключение, что Зуттер, судя по всему, подумывал о разработке темы Йорга фон Бальмооса. Зачем? Чтобы от него избавиться?
Зуттер и сам не знал зачем, но когда в свете нехорошего подозрения попытался перечитывать свои заметки, то обнаружил человека, стоявшего к фон Бальмоосу ближе, чем ему, Зуттеру, хотелось бы. «Вы друг друга стоите». Теперь Зуттер так не считал. Шесть лет спустя и сам-то становишься другим! Именно столько времени он не видел фон Бальмооса. Скорее всего, заметка, под которой не была проставлена дата, была написана в 1993 году, когда Ялука отбывала первый год заключения, вероятно, после поездки в Сильс, то есть в сентябре. Должно быть, Зуттер совершил с художником прогулку к камню Ницше, куда того неудержимо тянуло.