Для экономии, а главное для удобства, в лагерях чины надевали высокие сапоги только на строевые занятия и в наряды, а все остальное время разгуливали в «опорках». Полагаю, что военным объяснять, что такое «опорки», излишне. Ходить без фуражки или без пояса не позволялось, но при фуражке, при поясе, с застегнутым воротом и с ногами в опорках, вне службы, в лагерях солдат считался одетым по форме. В опорках строем роты ходили на обед и на ужин.
Лагерное собрание было выстроено за несколько лет до моего выхода в полк на средства офицеров, причем строил его безвозмездно местный архитектор, бывший офицер полка. И извне и внутри оно было очень красиво, поместительно и производило отличное впечатление. По общим отзывам, оно было лучшее из всех летних собраний всего корпуса.
Я затрудняюсь сказать, в каком оно было стиле, но так часто строились большие богатые дачи.
Дом был деревянный на высоком каменном фундаменте, одноэтажный. Широкое крыльцо поднималось над землей ступеней на 6. Мы, молодые, случалось, прыгали с верхней ступеньки прямо на землю, и летели по воздуху довольно долго. И крыльцо и лестница были с широкими перилами.
С крыльца большие двойные двери вели в переднюю. Как во всех зданиях этого типа, все стены внутри Собрания были голые, деревянные, все балки, карнизы и доски покрыты светло-желтой краской и лаком, что на солнце было особенно красиво.
Из передней двойные двери вели: налево в бильярдную, направо в читальню, где стояли кресла и где на круглом столе посредине лежали, газеты, журналы, и "книга заявлений", и прямо — в очень большой зал, служивший столовою. В этот же зал можно было войти через двойные двери из читальни и через маленькую одностворчатую из бильярдной. Когда кто-нибудь из молодежи по неуважительной причине опаздывал к обеду и приходил тогда, когда все, во главе с командиром полка, уже сидели за столом, рекомендовалось проникать в зал через бильярдную дверь, т. к. с командирского места эту дверь можно было видеть, только повернувшись на 90 градусов.
На ширине бильярдной комнаты, небольшая часть зала отделялась от главной части сквозной перегородкой из балок, которая шла поверху, на высоте приблизительно метров 3-х, и спускалась в краям. Этой верхней перегородкой весь зал как бы разделялся вдоль на две неравные части. Стекла окон в узкой части были разноцветные, что при закате солнца давало всему залу необыкновенно красивое освещение.
В узкой части зала, вдоль окон, стоял длинный закусочный стол, а параллельно ему, в главной части — большой обеденный стол, загибавшийся углом вдоль противоположной от входа стены. По середине шедшей поверху сквозной переборки из желтых хорошо проолифленных балок, как раз над серединой обеденного стола, висел большой масляный портрет Александра Миротворца, родной брат того, который висел в зимнем Собрании.
Никаких других портретов, а тем более картин, в большом зале не было. Даже портреты царя и царицы висели в читальной. Под портретом императора Александра III которым был учрежден полк, по самой середине стола, лицом к террасе, было место командира полка.
Насупротив его, лицом к окнам сидел заведующий хозяйством полковник. Направо и налево от них садились по старшинству подполковники и капитаны. На конце, загибавшемся под углом, сидела молодежь. В зале в стене против портрета, как раз посередине двойные стеклянные двери вели на очень большую, почти такой же величины, как зал, крытую полукруглую террасу, выходившую в сад. В хорошую погоду на этой террасе почти всегда ужинали и очень часто обедали.
В лагерях электричества не полагалось. Освещать солдатские палатки электричеством, было бы, приблизительно, так же неуместно, как топить печь деньгами. Не было электричества и в Собрании. В первую половину лета по вечерам было настолько светло, что вообще никакого освещения не нужно было. А с половины июля во время ужинов в зале на столе зажигали свечи в бронзовых канделябрах, что в большом, высоком зале было очень красиво. Когда в это время года ужинали на террасе, то на стол ставили свечи с колпаками, что на фоне темного сада было также очень, красиво. Во время же больших обедов в зале зажигали керосино-калильные фонари, которые слегка, шипели, давали избыток белого пронзительного света и были достаточно безобразны. Помню, что председатель Распорядительного комитета, штабс-капитан Н. М. Ляпин, человек хозяйственный, но вкусом не отличавшийся, освещением был очень горд.