Он снова закрыл глаза, погружаясь в состояние, продолжающееся уже третий день, в котором переплетались короткие периоды крепкого, придающего бодрость сна и длинные отвратительные минуты, когда он находился на границе сна и яви, плохо сознавая, что с ним происходит.
— От чего? — спросила она, прервав неестественно долгое молчание.
— От тебя, — ответил он быстро, будто эти слова уже давно держал наготове. — Когда-то я только мечтал о том, чтобы быть с тобой, а теперь, когда мечты стали реальностью, моя радость смешана со страхом.
— Как я должна это понимать? — Катажина бессознательно положила ему ладонь на лицо.
— Я сам уже не знаю, — вздохнул он и на мгновение оживился. — Иногда мне кажется, что я ни на что не гожусь. И дело здесь не только в возможностях, а просто какое-то нежелание преодолеть это состояние, этот хаос в голове… Но я не ответил… Я здесь целиком завишу от тебя. Ну да, здесь есть еще и заведующий отделением, и главврач, — он поморщился, — но я рассчитываю только на тебя, хотя ты говоришь, что они делают все, что нужно, и делают хорошо.
— Ты должен рассчитывать и на себя, — подсказала она.
Он повернул голову в сторону, бессмысленно глядя на стену. Снова наступило долгое, тяжелое молчание, которое он не хотел прерывать, а она, несмотря на все свое желание, не в силах была нарушить.
— Иди уж, — сказал он наконец деревянным голосом, — не обращай на меня внимания. Я такой же пациент, как сотни других. Хватит того, что вы позаботились об отдельной палате.
— Постарайся заснуть.
— Точно так же ты могла бы мне сказать: постарайся выздороветь, постарайся владеть собой, постарайся вести себя как мужчина.
— У тебя сегодня не самое лучшее настроение, Михал.
— Да, — признался он. — Честно говоря, у меня скверное настроение. И я сам себе страшно надоел. Понимаешь? Мне надоел этот бесконечный разговор с самим собой.
— Я зайду вечером, хорошо? Все-таки постарайся заснуть.
— Ты снова за свое. Сегодня здесь была Эльжбета.
— Ну и что?
— Ничего. И это хуже всего. Я уже три раза пытался поговорить с ней, но когда видишь ее ничего не понимающие глаза, эту святую наивность… Жалость — чувство ужасное, но здесь что-то другое… Может, страх, и я стал уже таким трусливым, что не могу прямо смотреть в глаза женщине, с которой за четырнадцать лет бог знает что пережито — и хорошее, и плохое?
И когда за Катажиной закрылась белая дверь, он почувствовал себя и в самом деле плохо, его по-настоящему охватил страх, который постепенно покидал свое постоянное место где-то между ребрами и подступал все выше, сжимая горло.
— Итак, я в твоих руках, — говорил он Катажине, хотя ее давно не было в палате, повторяя эти слова, как волшебное заклинание. Только теперь, когда он находился на границе сна и действительности, он понял, что это правда, что своими словами он только подтверждает уже неотвратимый факт, хотя к его осуществлению ведет долгий путь и самое трудное испытание — пройти через отчаяние Эльжбеты, через ее слезы и боль.
«Теперь же я не имею ни малейшего представления о том, что дальше делать. Я обещал шефу не возвращаться с пустыми руками, а тут приходится рыскать по чужому дому в отсутствие хозяина. А это ведь своего рода отсутствие. — Юзаля мгновение раздумывал, не решиться ли на посещение Горчина в больнице, но почувствовал, что это невозможно, потому что встреча не могла бы ограничиться только вежливым визитом и секретарь наверняка спросил бы, что он ищет в его районе. — Плохо я сделал, нужно было не звонить, а собрать манатки и вернуться в Н.».
— Расчувствовался, как девица, — сказал ему утром по телефону Старик. — Откладывание на потом ничего не решит.
— У меня будет только односторонняя картина, — без особой уверенности защищался Юзаля. — Я не смогу без него выяснить некоторые вопросы, а к тому же могу в них напрасно завязнуть.
— Ты не новичок, Сташек, сможешь отличить зерна от плевел.
— Я вижу, что мне уже не выкрутиться, — смирился он наконец с судьбой. Юзаля прекрасно знал упрямство своего начальника.