Больница. Запах лекарств. Командор Скочек здоровается с ней. Анна смотрит ему в глаза — усталые, они улыбаются. Анна с облегчением вздыхает. Врач.
— Больной спит. Шок проходит. Но лучше его не беспокоить. А, если жена, то это другое дело. Только недолго, я вас прошу, он должен спать, много спать…
Скрипит дверь. Отдельная палата. Анна остается одна. Кровать. Сташек. Лицо забинтовано. Спит. Нет! Его глаза расширяются сначала от удивления, потом начинают блестеть, смеются. Анна становится на колени перед кроватью и скорее догадывается по движению его губ, чем слышит:
— Аня!
3
«Интересно, что там может быть, за этой горой? Наверное, это был первый в моей сознательной жизни вопрос, который я сам себе задал. И уж во всяком случае первый, который я помню. Моя родная деревня Калиновая лежала в окруженной холмами долине, а наш дом окнами выходил на высокую гору. Эта гора казалась мне высоты необыкновенной, хотя, как я знаю теперь, она не была даже самой высокой из окружающих нашу долину горных вершин. «Мама, а что находится за этой горой?» — «За какой горой, сынок?» — «За этой, за нашей». Мать улыбается: «Тоже гора». — «А за той горой?» — «Снова гора».
Мама была для меня самым большим авторитетом. Не знаю почему, но к отцу с такими вопросами я никогда не обращался, может быть, просто не осмеливался. Еще я расспрашивал деда: «Дедушка, а что там за горой?» Дед подкручивал усы. «Мир, внучек, большой мир. — Дед помолчал минуту, а потом добавил: — Но разве это гора! Когда я еще при императоре Франце-Иосифе на тальянском фронте служил, вот там были горы так горы! Раз помню, как начала по нашей части тальянская артиллерия палить, только щепки летели. А когда по лагерю снарядищем шарахнуло, то мой конь прямо в небо полетел…»
Из-за этого коня, который у деда на «тальянском» фронте полетел прямо в небо, у меня с бабушкой, женщиной голубиного сердца и чрезвычайно благочестивой, произошел страшный скандал. Я бабушку очень любил, но две вещи не переносил, точнее, в таких случаях между нами, мягко говоря, доходило до недоразумений. Так вот, я не терпел, когда летними вечерами — а бегал я, естественно, босиком — бабка заставляла меня мыть ноги; ступни тогда просто горели, и кожа свербила: ведь вода-то была холодной. А сразу же после этой процедуры, надев на меня белую, длинную ночную рубашку, она заставляла становиться на колени у кровати, сама вставала рядом, и мы вместе читали молитвы. Ноги горели, глиняный пол под коленками был твердым и холодным, глаза слипались, так хотелось спать, а бабушка не отставала до тех пор, пока вместе с ней я не повторял «отче наш», «деву Марию» и «ангела божьего», слово за словом, громко и выразительно. Однажды я, видимо, сверх меры капризничал, а может, сонный, проглатывал отдельные слова в вечерней молитве, во всяком случае, бабушка сочла необходимым использовать для убеждения внука, по ее мнению, неотразимый аргумент: «Хорошо, не читай молитвы, ложись спать, как какое-нибудь глупое животное. Боженька на тебя рассердится и не возьмет на небо». — «А вот и неправда, животные тоже на небо попадают». — «Что ты болтаешь, как могут животные попадать на небо?» — «А дедушка мне говорил…» Бабушка тут же навострила уши, справедливо сомневаясь в педагогических способностях деда, особенно в столь важной области, как религия, в которой бабушка считала себя непревзойденным авторитетом. «Что он там тебе говорил?» Я на мгновение заколебался, но потом выпалил: «А дед мне сказал, что на тальянском фронте у него был такой конь, который полетел прямо в небо». — «Тьфу, боже, прости его, он не ведает, бедный, что говорит!» И быстрый знак креста должен был отвести от меня все, что, видимо, в это время пришло бабушке в голову. Во всяком случае, на следующий день утром, когда я явился к деду, пасущему коров на берегу Струга, он погрозил мне вместо приветствия суковатым посохом, затянулся дымом из длинного чубука и, улыбаясь, спросил: «Что это ты, внучек, вчера бабке о дедушке своем наговорил?..»
Итак, что же находится за этой горой? Долго я не мог ответить на этот вопрос, пока сам не взобрался на ее вершину. Я влезал долго, по дороге меня напугал вылинявший заяц, который выскочил из клевера, а еще больше фазаны, со страшным шумом вылетевшие один за другим из находящейся возле леса полоски проса. Я шел, шел, а когда поднялся на самый верх горы, красное солнце уже садилось. Мама была права: за этой горой расстилалась долина, я видел какие-то дома, но сразу же за ней, на несколько сот метров дальше, возвышалась новая гора; высокая-высокая, заросшая черным лесом. И долго еще, уже будучи в школе, бродил я по всей округе, удовлетворяя любопытство, рожденное в далеком детстве: а что за этой горой? За горой гора — мир. И мама, и дедушка были правы. Мама…»