— Ведь корабль в исправности, товарищ командор, зачем гонять буксир, зря тратить топливо, время и занимать работой людей?
— Вы только это имеете в виду, товарищ секретарь? — улыбнулся Зярно.
— И это тоже. Но вы сами, товарищ командор, понимаете, как это будет выглядеть — «Морус» на буксире?
— Понимаю, мой дорогой, понимаю. Но все же корабль прошел шторм, неизвестно, как он будет себя вести на море.
— Командор Дрозд считает, что на корабле все в порядке.
— О, я вижу, вы действуете на всех фронтах! А что думает командор Полецкий?
— С ним разговаривал замкомандира, но что-то не очень получается. Товарищ командор, вся команда этого ждет, ведь ребята заслужили, правда?
— Честно говоря, я боюсь не столько за корабль, сколько именно за команду. Еще несколько часов тому назад люди были, и нечего тут скрывать, на грани катастрофы. Разве такой шок, все пережитое может пройти бесследно? Вы сами получили серьезную контузию. А вдруг во время перехода еще что-нибудь случится, что тогда, товарищ секретарь?
— Вы, товарищ командор, можете быть спокойны, я знаю команду «Моруса». В конце концов, мы ведь учим людей быть готовыми к самопожертвованию.
— Это правда, святая правда. Но когда у нас у самих есть возможность решить, надо ли испытывать их самоотверженность или можно обойтись без этого, решение должно быть только в пользу людей, и не следует подвергать их ненужному испытанию. Самопожертвование в армии — это не искусство ради искусства.
— Понимаю, но сейчас для всех нас, для команды «Моруса», речь идет не о самопожертвовании, а, если можно так сказать, о награде, компенсации. Этот рейс команда заслужила, заслужил его и наш командир, хотя сегодня капитана Соляка и нет на корабле.
— Так… Видно, любят у вас Соляка, да?
— Как говорится, на воде мы с ним были не раз, а теперь и в огонь пойти не страшно. Простите, товарищ командор, вы прямо из больницы — как он там, наш командир?
— Как раз сейчас жена к нему приехала. Он в сознании, правда, рука у него сломана, рентген уж сделали — все должно быть в порядке. Но полежать ему немного придется. Завтра мы его перевезем в наш госпиталь.
— А Кожень?
— У него нога покалечена.
— Но, надеюсь, ничего страшного? Ведь он еще такой молодой…
— Ногу ему спасут. Ну хорошо, товарищ секретарь, я сделаю все, что смогу, но решать будут специалисты. А должен вам сказать, что командор Полецкий — по-настоящему хороший специалист.
И все же в этот день вопрос о выходе в море «Моруса» решен не был. Комиссия работала почти до самого вечера, часть документов командор Полецкий даже забрал с собой в управление порта, где в комнатах для гостей решили переночевать члены комиссии. А после того как на «Морусе» был наведен порядок, люди наконец-то смогли отоспаться. На ГКП бодрствовала караульная служба, снаружи, укутанный в теплую меховую куртку, по палубе ходил вахтенный. Боцман Стрыяк обошел все помещения корабля, хозяйственным глазом осмотрел, что было необходимо, и перед сном завернул покурить к Домбеку. Тот сидел у столика, на котором обычно лежали разложенные карты, и, подперев голову руками, боролся со сном.
— Ты, Франек, не спи, а то ведь тебя обокрасть могут, — толкнул его Стрыяк.
— Глаза сами закрываются, словно мне их кто-то песком засыпал.
— Закурим?
— Ты что куришь? «Спорт»?
— Конечно. А ребята спят как убитые.
— Ясное дело, столько работы было. Как думаешь, Франек, согласится комиссия, чтобы мы сами на базу пошли?
— Этот Полецкий что-то не очень хочет.
— Вот ведь штабная крыса! Да, брат, уж такой он по характеру. Я его помню, когда он еще замкомандира на эсминце был, — службист, не дай бог! А потом с желудком у него что-то случилось, и его перевели в штаб. Знаешь, что я тебе скажу, может, он мужик и порядочный, но уж больно кислый какой-то.