«Я остался один, — подумал он в отчаянии, — шофер решил, что и меня тоже убили».
Роберт обернулся. Одни красные огоньки поднимались на террасы высохших рисовых полей, другие спускались в деревню, растворялись в тумане или дыме домашних очагов. Его охватило острое чувство одиночества, настолько острое, что на глаза навернулись слезы. «Возьми себя в руки, ведь ты же не позволишь схватить себя этим дикарям, — пробуждал он в себе волю к борьбе. — Раз шоферу удалось вырваться, значит, он поехал за подмогой. Автомобилем будет скорее. Посадят солдат на грузовики и приедут сюда спасать нас. Нужно добраться до шоссе, пойти им навстречу. Нечего прятаться в кустах, я должен воспользоваться темнотой и уйти подальше, как можно дальше от этого сброда. Страх только мешает действовать — вместо того чтобы оглядываться по сторонам, подумай лучше о том, как спастись, что надо сделать прежде всего, как избежать случайностей. И главное — выйти на дорогу».
Он начал спускаться по склону, но лес становился гуще — его обступали джунгли. Ведь я же правильно иду. Он помнил, где исчез свет фар. Из глубины ночи, по-деревенски привычно, разносился лай собак и голоса людей. Роберт вышел на извилистую тропинку, ведущую на север, он не отрывал глаз от мерцающей зеленой звезды.
Еще совсем недавно Маляк смотрел сквозь запыленные окошки самолета на эти горные цепи, на зловещую зелень джунглей, буйную, лохматым ковром стекающую в долины, где поблескивали реки, похожие на брошенный в траву серп, исчезая в густо-синей тени скал. Отсюда до Самнеа шестьдесят километров. Но как далеко еще идти!
«Нечего считать шаги, — успокаивал себя Роберт, — ведь они поедут мне навстречу. Если только водитель не придумает какую-нибудь историю, ведь он и вправду ничего не видел и ничего не знает. Все равно, как он ни доложит, меня начнут искать, будут вести расследование по поводу моего исчезновения. Штаб им такое устроит, что тут же бросят на поиски патрули. Но все это я себе говорю только для того, чтобы унять беспокойство, это шаманские заклинания, чтобы умилостивить судьбу, а в действительности-то неизвестно, сколько пройдет времени, пока военная радиостанция сообщит о случившемся, пока разбудят дежурного…»
Он видел склоненные головы в полотняных фуражках, солдат, подкручивающих фитиль в керосиновой лампе со стеклом в проволочном каркасе, как обычно выглядят хозяйственные фонари. Завтра, не раньше, завтра поднимется шум из-за моего исчезновения. Не из-за майора — нет, можно повысить в чине другого офицера. Вот я — это уже другое дело, я — иностранец, со мной считаются, к тому же ведь пропал корреспондент. Меня должны искать, должны.
Тропинка вела в долину. Под гору идти было легко. Роберт шел быстро, вступая под сень огромных деревьев, в непроницаемый мрак, уверенный в том, что через минуту он окажется на поляне, заросшей терновником и стеной двухметровых трав. Его перестали пугать мерцающие огоньки, которые гасли, когда Роберт к ним подходил, он знал, что это светлячки.
Маляк с отвращением раздвигал ветви, погружая в жесткие листья обнаженные до локтей руки. Он, как слепой, с трудом находил узкие проходы. Роберт сдирал с ладоней паутину, стряхивал муравьев, вся кожа чесалась его облепили падающие с листьев мерзкие насекомые, незнающие покоя, жаждущие крови.
Время от времени Роберт останавливался; ему казалось, что он слышит за собой шаги, шелест, треск сухих листьев, но все было тихо — только лихорадочно билось сердце. Москиты кружили над головой с жалобным гудением. Они садились на шею, жалили, а уши, которые Роберт тер пальцами, горели и распухали.
Хриплый крик проснувшейся птицы заставил сильнее забиться сердце. Нет, это была не птица, потому что вопль, повторенный эхом, доносился со стороны поля. «Они преследуют меня, но еще не знают, где я. Ах, насколько бы я увереннее себя чувствовал, если бы у меня было оружие». Маляк представил себе их, бегущих босиком, беззвучно, по-собачьи вынюхивающих чужой запах хороших сигарет, одеколона, пота.
Он побежал, ступнями чувствуя тропинку, поддерживая фотоаппарат и сумку, чтобы они не цеплялись за ветки. Неожиданно его пронзила боль. Он хотел остановиться, бил руками по тонким ветвям, но острие, воткнувшееся в бедро, входило все глубже и глубже. Роберт упал и начал отчаянно выдергивать из тела длинную гибкую палку. На ощупь он понял, что это был обструганный ствол бамбука, врытый в землю под углом, заслоненный висящей веткой. Ловушка, западня. Каждый, кто продирался по узкой тропинке, должен был напороться на нее. Острие небось отравлено. Роберт весь покрылся потом.