Со стоном он открыл глаза и тут же прикрыл их снова. В лучах яркого солнца, бьющего в пещеру, в дрожащих пылинках, точно порошком известки обжигающих зрачки, Маляк видел кроны деревьев, сочную зелень и покрытую трещинами стену ущелья с полосками высохшей рыжей травы.
Пара попугайчиков, поджав лапки, порхала в воздухе. Они были похожи на детские игрушки, — человеческие голоса отпугивали птиц и в то же время влекли к себе.
Из глубины пещеры свистнула стрела и попала в попугайчика — он упал сквозь листья в воду, послышался всплеск; второй вспорхнул к нему, но, испуганный радостными воплями, взлетел, появился на фоне скальной стены в воздухе, расцвеченном бликами струящейся внизу воды. Его настигла вторая стрела. Около попугайчика на корточках сидел молодой парень и вынимал стрелы из колчана, подвешенного у левого плеча. Концы их не были заострены, наконечниками служили шарики из сухой глины.
Снова прилетела стая попугайчиков. Они, видимо, гнездились у входа в пещеру.
Однако это была не пещера. Роберт различал колонны, подпирающие вход, скульптурные изображения танцующих богов, фигуры, наполовину скрытые под натеками белого птичьего помета. Мео остановились на ночлег в просторном храме или монастыре, высеченном в монолитной скале. Под темными сводами не прекращался писк. Проскальзывающий внутрь ветерок выдувал запах мускуса. Стояла едкая, влажная духота — пахло разлагающимся пометом тысяч летучих мышей. Временами одна из них, получив от другой удар крылом, отскакивала, суматошно металась на свету, чтобы снова сломя голову ринуться в толчею под сводом.
Маляк вспомнил ночной переход. Нога побаливала. Он с трудом встал и заковылял к выходу. Снизу бежала ватага голых, мокрых после купания детей. Они несли целую связку зеленых попугайчиков. Птицы были живые, удары стрел их только оглушили. Мальчик, который сбивал попугайчиков, с сухим треском ломал им крылья. Он бросал их, жалобно верещавших, в высокую корзину. Там сразу же начались трепыхания, царапанье и почти человеческие стоны.
Пошатываясь, шаркающими, старческими шагами Роберт вышел на дневной свет. Солнце пекло, от скал несло жаром. Вода внизу мчалась голубым сверкающим потоком, она манила к себе, и Маляк, цепляясь за нагретую скалу, поспешно спускался к ней. Он сглатывал вязкую слюну. В нем полыхала лихорадка.
Почему я не бросил сумку и фотоаппарат, зачем тащу их с собой? Если я их оставлю, то сам чего-то лишусь — так снимают шелуху с головки лука, сдирают слой за слоем. А вдруг окажется, что в середине ничего нет? Аппарат можно купить в любом фотомагазине. Их полно. А лекарства? У меня есть пирамидон. Есть марганцовка. Насыпать бы ее прямо в рану. Мать правильно советовала: нужно выжечь.