Кровь сохла быстро. Ему показалось, что он ее слишком много потерял. Со страхом смотрел он на потемневшие пятна: его собственная кровь, сама жизнь. Если бы он мог, то слизал бы ее, чтобы вернуть обратно.
Когда же они ко мне успели присосаться? Когда я пробирался через кусты или когда сидел под деревом в темноте, думая, что спрятался, убежал от мео? Ну это не смертельно. Они впускают яд, который не дает крови свернуться. Пролезают сквозь отверстия в ботинках, безошибочно направляются к венам, едва заметным под кожей, как будто отлично знают анатомию. Напившись крови, отваливаются, падают в траву. Никуда от них не денешься. Придется смириться. Избавляться от них нужно на привале, иначе они всю ночь будут на мне пировать.
Стоя на корточках, опираясь на связанные руки, тупо всматриваясь в колеблющиеся отсветы воды, в голубоватый, пульсирующий зноем воздух, в покачивающиеся листья на кронах деревьев, Роберт чувствовал, что его знобит. Он дышал, как загнанный пес, приоткрыв рот, не замечая, что с губ стекают струйки слюны.
И хотя рядом были дети, он чувствовал себя одиноким. Ребята подталкивали друг друга, шлепками сгоняли мух со своих худых лопаток, о чем-то говорили между собой. Они напоминали цыплят, которые от нечего делать поклевывают один другого.
Внезапно он ощутил под лопаткой резкую боль, как будто его ударило током. Роберт застонал и, выпрямившись, связанными руками попытался дотянуться до больного места. Боль была такая сильная, точно ему впрыснули под кожу огонь.
Один из мальчиков подскочил и стукнул его ладонью по спине. Потом поднес к его лицу, держа за сверкающее, как кусочек слюды, крыло, желтое насекомое, напоминающее осу. Он покачал им перед носом Роберта и бросил на камни. Из брюшка торчал похожий на черную иглу, длинный яйцеклад, которым насекомое прокалывает кожу буйвола.
Роберту хотелось заплакать от жалости к себе. Довольно уже, с него действительно довольно, но он не знал, кого просить о милосердии. Под лопаткой болело так, словно кто-то медленно ввинчивал туда шурупчик. Слишком много всего, я не выдержу, не вынесу. Однако он был уверен, что вытерпит все, что не он, а его тело будет сопротивляться, бороться до последнего удара сердца, до последнего дыхания.
Свет резал глаза. Маляк нагнулся к воде. Она с мелодичным звоном стремительно неслась над камнями, такая чистая, что было видно каждую песчинку, каждый осколок камня и длинные зеленые водоросли, извивающиеся под быстрым течением.
Дети вдруг закричали от ужаса, разбежались в разные стороны. С его руки, к которой пристали кристаллики марганцовки, летели красные брызги. Вода в его руках превращалась в кровь. Белый пил кровь, которую из него высосали древесные пиявки. Белый — колдун.
Вместе с этой шумящей водой, казалось, уплывает куда-то весь мир, его не поймать, не удержать, как не удержать саму жизнь. Роберт взглянул на часы. Было еще только одиннадцать — значит, он сидел у потока неполные пятнадцать минут. День тянулся немыслимо долго, нога напоминала о себе дергающей болью, лопатка зудела невыносимо. Сколько часов осталось до вечера, до сна, который, возможно, избавит его от мук? Время… Неужели надо непременно так тяжко, так бессмысленно страдать, чтобы ощутить, как замедляет оно свой бег, чтобы каждая минута казалась вечностью, растягивалась, наводила ужас. «Боль удлиняет наше существование, — подумал он насмешливо, — я должен радоваться: пока страдаю, я жив, чем больше меня мучают, тем дольше я живу». Часы. Двигается секундная стрелка. Он слушал их тиканье, находя в этом утешение. Хорошие часы. Молодой мео следил за его движениями, — пальцы Роберта срывались, не могли подковырнуть маленькую, в рубчиках, головку.
Несколько секунд Роберт смотрел в черные раскосые глаза мальчика, затем сжал два пальца и сделал такое движение, будто считал деньги, поднес к его глазам руку с часами. Мальчик сосредоточенно, придерживая Маляка за кисть, слушал тиканье. Потом неожиданно начал заводить часы, понял, уразумел. Смышленый. Роберту хотелось кричать от радости. Брешь в стене. Впервые его поняли.
Вождь сидел на корточках у входа в храм, пальцами выбирая рис из миски. Рядом лежала серебристая трубка фонарика, который Сават оставил на стене вала, чтобы привлечь светом внимание мео.
Проходя мимо, Маляк увидел, что фонарик включен. Он машинально присел и передвинул кнопку.
— Нужно выключать, Жаба, — объяснял он терпеливо, — батарейки сядут. А новых у тебя нет.
Толстяк перестал есть. Потом схватил фонарик и приложил его вплотную стеклом к глазу, как подзорную трубу. И рассердился оттого, что свет погас. Что-то бормоча, он ткнул большим пальцем в кнопку и, заслонив ладонями рефлектор, с удовольствием смотрел на его слабый свет.