Наконец он дотащился до стоящего ближе всех человека. Старик хотел что-то ему сказать, позвать, но ничего, кроме хриплого дыхания, не вырвалось из его уст. Он вытянул руку и коснулся спины этого человека.
— Меринос! — закричал Жардецкий. — Смотрите, да ведь это же Меринос!
Кладовщик свалился на землю у его ног.
— Врача! Надо отнести Мериноса к врачу!
Работающие рядом с мастером люди бросили лопаты, подбежали к Мериносу, схватили его за руки и ноги и понесли к зданию дирекции. «Что я им должен сказать? — билось в голове Мериноса. — Что я им хочу сказать?»
Сейчас, когда наконец-то наладился порядок, когда все больше машин и пожарников появлялось на фабричном дворе, рабочие начали обсуждать то, что случилось у ворот.
Пошли разговоры о том, что не надо было дирекции оставлять всех на фабрике, ведь все равно не хватает лопат и прочего инвентаря, нечем гасить пожар. Зачем же стольких людей подвергать опасности?
Как будто этого было мало, вспомнили о том, что кричал старый Квек. Что будто бы директор запретил открывать ворота перед бегущей толпой, значит, он во всем и виноват.
— Кто вернет здоровье тем двоим?
— А Моленда еще шумел, что мы сами виноваты! — добавил кто-то. — Выходит, мы виноваты в том, что нам не разрешили выйти?
Недовольство передавалось от бригады к бригаде, от цеха к цеху.
Каждые полчаса добровольцы сменяли тех, кто возвращался от нефтехранилища. Люди очень устали, но больше всего их мучило сознание того, что опасность близка.
С начала пожара прошел час, ну, может, полтора. Махно все время посматривал на часы. Он не вмешивался в разговоры. Когда вернулась первая партия тех, кто принимал участие в возведении защитных насыпей, он заметил, что у них нет сил даже присесть, — люди, тяжело дыша, молча падали на землю у стен.
Махно чувствовал, как пот стекает у него по спине. А ведь было совсем не так жарко. Он отирал пот рукой, которая скоро тоже стала мокрой. Потом огляделся по сторонам, не смотрит ли кто-нибудь на него.
— Кто пойдет в эту смену? — кричал Жардецкий. — Нужно тридцать человек!
— Мало, что ли, там пожарников? — произнес кто-то сзади.
— Мало.
— Ну и иди сам!
Жардецкий молчал. Не было смысла объяснять, что он только что вернулся и сейчас снова пойдет туда.
— Кто идет в эту смену, пусть встанет у дверей, — сказал он громко, повернувшись спиной к людям.
Мастер смотрел на раскрытые двери, на полосу света, в которой цементный пол казался чистым, и ждал. Никто не появился перед ним, хотя он слышал, как шаркают по бетону ноги. Жардецкий обернулся. За ним стояли его люди. Этот психованный горлопан Алойз, Мишталь, у которого глаза опухли так, что он смотрел через узкие щели, старый худой молчун Пардыка. Жардецкий почувствовал спазм в горле.
— Что, больше никто не пойдет? — воскликнул он. — Никто? Ох, сукины дети!
— Не кричи, — проворчал Мишталь. — Есть работа, так пошли ее делать!
— Чтобы их разорвало, чтобы у них руки-ноги поотсыхали, там люди из сил выбиваются, а они!..
Из толпы вышел Махно. Побелевшими, бегающими глазами он смотрел то на лица своих товарищей, то на Жардецкого.
— Я пойду, — сказал он. — Двум смертям не бывать…
— Боишься?
— Помолчи ты ради бога! — Махно отвернулся, как будто хотел спрятать свое лицо от Жардецкого. — Ну, мать вашу, чего же вы ждете? Пока крыша вам на башку не свалится? Да?
— Скорее. — Жардецкий уже не надеялся, что к ним присоединится еще кто-нибудь.
— Пока стена вас, как крыс, не раздавит, — истерически кричал Махно, — а город вдребезги разнесет? Этого вы ждете?!
— Заткнись, герой! — услышали они чей-то голос. — Не ты один, чертов сын!
Через толпу к ним продирался Храбрец. Он кому-то грозил кулаком, возможно своему страху, а может, тем, кто не хотел идти. Но все это Храбрец делал молча.
— Люди! — завыл Махно. — Бога в вас нет!
Жардецкий взял его за плечо и подтолкнул к двери. Они вышли во двор: воздух и солнце, далекое, доходящее до неба пламя, дым.
Жардецкий и его товарищи направились в сторону склада возводить насыпь, долбить землю, чтобы, если потребуется, она могла преградить путь горящей нефти. Жардецкий оглянулся. За их группой, за Алойзом, Мишталем, Пардыкой, Махно, шла вторая, более многочисленная. «Все же решились, — подумал он без радости, но и без удивления. — Черт с ними, и им работа найдется».