Они вернулись вечером вместе с теми, кто успел добежать до оврага. Горстка мужчин и женщин, несколько детей. С ними не было ни стариков, ни больных. «Ни пьяных», — думал Алойз, идя за матерью.
Во дворе у стены дома лежал отец. В тот момент он, видимо, даже не понял, что умирает. На лице у него было что-то вроде улыбки, возможно, это было удивление. Мать бросилась к телу, начала причитать. Ее голос присоединился к голосам других женщин, которые из крестьянских дворов, с улиц, с прилегающих к деревне полей, стеная, поднимались к небу, создавая хор скорбных молитв и проклятий.
Потом время стерло в памяти это событие. Отец вместе с другими спокойно лежал на кладбище, в одном ряду, как солдат. Все, каким он был на самом деле, чем жил и что делал, заслонила короткая надпись на кресте: «Расстрелян немцами…»
Но Алойз знал правду о нем. На всю жизнь он запомнил тот момент, когда вместе с матерью они бежали по полю к оврагу, оставив этого человека на снопе овса, беззащитного и одинокого. «Потом он лежал один во дворе, — думал Алойз. — Лежал один».
Он никогда не спрашивал, был ли бог тогда над ними и видел ли он случившееся. Алойз не мог найти слов, чтобы объяснить это, не мог; он опускал глаза, когда встречал взгляд матери.
Они продолжали работать на своем клочке земли, как будто ничего не произошло. После войны — армия. Потом он уехал из деревни. Алойз не хотел там больше жить и никогда не ездил к матери. Он ждал, что вместе с ней уйдет и прошлое. Начал работать здесь, на фабрике. И остался.
А сейчас фабрика горела, как тогда дома соседей. Он испугался этой мысли, неожиданно пришедшей ему в голову. Нет, это не могло быть наказание! Не могло быть наказание за его вину. Ведь он остался в живых, уцелел, верил, что будет жить и дальше. Но даже если случится что-то такое, чего он боялся и чего, по сути дела, ждал уже столько лет, даже тогда он не будет уверен в том, что можно сравнить оба эти события: то, которое не могло изгладиться из его памяти, и то, что должно произойти. Разве могло что-нибудь сравниться с тем отцовским одиночеством, которое продолжается с того дня до настоящего времени?
Он смотрел на идущих впереди него людей. Видел Квека, отца Анджея. Видел своего отца, лежащего у порога дома. Он как бы снова стал тем мальчиком, который должен принять решение, оценить, что важнее — собственная или чужая жизнь, решить вопрос: можно ли оставлять человека одного?
Он стоял неподвижно, как будто к земле его прижимал груз собственных мыслей. От него уходили люди — старик отец и другие, которых он тоже хорошо знал. Они оставили Анджея; это не он здесь остался, а они его бросили. Как в тот раз Алойз — отца. Он прикусил губу. Внизу под сердцем Алойз почувствовал острый страх — казалось, ничего уже изменить нельзя, он должен сделать то единственное, что снова позволит ему жить.
Тихо постанывая, как бы плача без слез, он опустил руки. Он не брал на себя этот груз, сам груз ложился на его плечи. Алойз повернулся и сделал первый шаг в сторону развалин. Он шел медленно, как во сне, не отдавая себе отчета в том, что хочет сделать, но зная одно: в его жизни произойдет что-то важное, какая-то перемена, по которой он тосковал, которой ждал, — и, желая, чтобы она пришла, худел, сох, сжимался, как куст без воды на склоне горы.
Алойз обошел развалины, его трясло так, что, окликни его кто-нибудь, он не смог бы сказать ни слова. Но он был совершенно один. И хотел здесь остаться, чтобы проверить, хватит ли у него сил, справится ли он со страхом, который начался тогда, когда он убегал с матерью, и не покидал его, если Алойз был трезв.
Одна из стен была разбита. Крыша, сломанная, провалившаяся в нескольких местах, разорванная плечами железобетонных балок, казалось, прикрывала руины до самой земли. Но с другой стороны угол стены сохранился. Внутри кипы материалов, катушки кабеля, ящики с запасными частями могли удержать падающие балки. Надо попробовать.
— Нет… — прошептал он. — Не могу, боюсь…
Он подошел поближе к руинам. Между рухнувшей крышей, часть которой, падая, удержалась на сломанной стене, и землей, покрытой щебнем, виднелось отверстие. Алойз наклонился над ним. Потом осторожно влез туда, шепча что-то сухими губами; если бы кто-нибудь его окликнул, он тут же повернул бы обратно. Но никого не было.