— Отдавай приказ, — настаивал капитан.
— Батальон, приготовиться к отходу! Занять позиции к атаке в районе рощи.
— Быстрее, ребята! И тише!
Все пошло как по маслу. Они успели. Зеленые шипели слились с зеленью прошлогодней грязной травы. Темнело, уже ничего не было видно; вместе с ночью пришел холод ранней весны. Люди мерзли, ожидая сигнала командира.
Прежде чем укрыть батальон в траве, он выбрал двух смелых парней, которые уже не раз стояли лицом к лицу со смертью и хорошо владели гранатами и ножом. Он их выбрал для того, чтобы они первыми ударили по танкам и самоходке. И лучше всего на рассвете, когда часовые будут дремать с открытыми глазами, оцепенев от холода.
Парни ушли, когда на лугу было еще темно. Они двигались тихо, бесшумно. И с этого момента он без конца поглядывал на часы. Ему казалось, что никогда не наступит условленное время, что ребята не успеют добраться до немцев, не смогут бросить гранаты на залитую бензином танковую броню.
Майор был уверен, что ребята приказ выполнят, — ведь он знал их, как самого себя. Преимущество внезапного нападения было на их стороне, местность они хорошо знали, воевать умели; темнота, дома и улицы — действовать в такой обстановке они научились еще до того, как надели на себя зеленые военные мундиры. Парни умели осторожно ступать по упавшим лесным веткам, так, чтобы они не затрещали, им удастся пройти через эти заливные луга, они доберутся куда нужно.
Но пульс у него бился быстрее, чем когда-либо. Холодный пот выступил на лбу. Он послал этих парней почти на верную гибель, а ведь война идет к концу. Уцелеют ли они?
Он ждал и боялся, нет, не за себя, а за то, удастся ли задуманное. Где гарантия, что операция пройдет успешно, хотя все, казалось, было на их стороне? А если немецкие солдаты не заснут? Наше преимущество — внезапность.
Эти минуты бились в его ладонях, секундная стрелка перескакивала с деления на деление. Тысячи секунд он сгреб в пригоршню, как зерна песка. И не хотел потерять ни одну из них, не мог раньше времени отдавать приказ. И все же он очень хотел, чтобы ночь поскорее кончилась. Этого момента ждали все — солдаты и офицеры.
— Машины готовы, гражданин генерал! — второй раз доложил майор. Он не был уверен, понял ли его этот человек, дошло ли до него то, что он сказал. «Чего генерал ждет? — думал он. — Ведь это продолжается уже столько времени…»
— Сколько на ваших? — спросил генерал. — Шестнадцать двадцать девять? Правильно?
— Так точно, гражданин генерал.
— Значит, в шестнадцать тридцать, майор.
— Внимание, командиры машин! — Майор кричал в микрофон. — Через минуту начало операции!
— Есть через минуту начало, — доложила первая машина. За ней остальные. Шестьдесят секунд, шестьдесят глубоких колодцев, ах как душно, ах как трудно дышать.
12
Терский сжал кулаки, словно был готов драться. Этот жест ничего не означал, — ведь даже если бы ему что-то угрожало, а пожар не удалось бы потушить и он разгорелся бы с еще большей силой, то Терский все равно ничего не смог бы сделать. Но секретарь не видел себя со стороны, не знал, что он так стоит, напряженно, склонившись вперед.
«Что будет? — думал он. — Какими завтра станут наши люди? Ведь потому-то Выгленда мне все и сказал, ибо время сейчас такое, что скрывать ничего нельзя. Что сделать, чтобы я знал, всегда знал, какого мнения обо мне мои товарищи?»
Раньше все было легко и просто. Тогда, правда, ему только что исполнилось двадцать пять лет. «Не так уж было все легко, — подумал он. — Это только сегодня я так считаю… А тогда…»
В ту ночь Терский возвращался из Рыкажова. Почти до утра они подводили итоги референдума. В последний день июня сорок шестого года. Сам Терский трижды ответил «да» на вопросы бюллетеня, выразив таким образом свои взгляды. Возможно, он тогда не очень еще понимал, почему так важно, чтобы не было сената, но зато хорошо знал, что Польшу необходимо сделать демократической и народной, что западные земли должны быть польскими.
Уже светало. Летняя ночь, казалось, дружелюбно склонилась над землей. Терский не хотел больше здесь оставаться, тем более что он сделал все, что от него требовалось. Он хотел поскорее быть дома.
Отец понимал его, он молча курил самокрутку, окруженный дымом, как будто прикрываясь им от рыданий матери.
— Зачем тебе это, сынок? — плакала она. — Они убьют тебя, ведь они умеют убивать!
Терский знал, что мать права. В деревне, из которой он приехал сюда, в город, — а он был тогда пустыней, полной руин, — в этой деревне люди убивали людей. За то, что кто-то в соответствии с новым законом взял кусок помещичьей земли, пас скот на панских лугах, хотя пана уже не было, за то, что не хотел слушать слова, которые — а их передавали из уст в уста — запрещали верить в то, что вот пришло время, когда у каждого земли будет больше, чем можно прикрыть ладонью.