Когда Жардецкий дошел до городка, он уже был не один. С ним шли Храбрец и Ион, фамилии которого он не знал и не понимал языка, на котором тот говорил.
В приступе злости Жардецкий ударил кулаком в окно первого же попавшегося им дома. Потом пнул ногой дверь. Она распахнулась, заскрипев петлями.
Они наелись на дорогу; того, что было в буфете и в кладовке, едва хватило бы нормальному человеку на завтрак, но они старательно разжевывали куски засохшего хлеба, каплями пили молоко из кувшина, чувствуя себя, как на пиру.
И вот этот город. Пустая улица. Жардецкий оглядывался по сторонам, словно по внешнему виду можно было определить, в каком доме безопаснее. Потом вбежал в ближайшую открытую калитку. Двери виллы тоже были открыты. Они стояли посреди вестибюля, с удивлением глядя на резной дубовый потолок, чистые стены, устланную коврами лестницу.
— Останемся здесь, — решил Жардецкий.
В шкафах они нашли одежду, которой хватило бы на двадцать человек. Оделись, вне себя от радости, что наконец-то могут сбросить свои лохмотья. В этих брюках, рубашках и пиджаках было тепло, и хотя они были слишком им велики, но зато мягкие и удобные. Еды удалось раздобыть немного. Хозяева в спешке оставили все, но продуктов, похоже, у них тоже было маловато. Но голода они не боялись, хотя бы потому, что не помнили сытости.
Они не решались выходить из этой виллы. Вилла стала их убежищем. Сюда доносились выстрелы, грохот пушек, рев пролетающих над городом самолетов. Они ждали, что будет дальше. Спать у них было где, они не мерзли.
Между собой они почти не разговаривали, — ведь если бы кто-то пробегал мимо виллы, их могли услышать. Впрочем, однажды на улице раздался топот солдатских сапог и немецкая речь. Они молили судьбу дать им еще один шанс, — ведь уже виден конец этой страшной войны.
«Я вернусь в этот город, — думал Жардецкий. — Ведь когда все кончится, мы возьмем эту землю, дома, фабрики, улицы. Это справедливо — за все обиды и зло, которые они нам причинили…»
Он не знал, как все будет на самом деле. Но мечтал о том, чтобы жить именно в этом доме. Жардецкий старался запомнить его внешний вид, планировку комнат, больших и просторных.
— Храбрец, — тихо сказал он. — Видишь, какой дом?
— Что? — спросил тот. Он повернул серое лицо к Жардецкому. Беспокойные глаза его непонимающе смотрели на товарища.
— Ничего. Дом, говорю, красивый.
— Красивый, — согласился Храбрец.
Ион смотрел на них, дружелюбно улыбаясь. Они втроем были, как на плоту, плывущем в неведомое. Но здесь не было колючей проволоки, только ограждение из сетки, и никто, кроме них, — ни одной чужой души, — не дышал воздухом этих комнат. «Я жив, — думал Жардецкий. — Наконец-то я жив».
Он провел ладонью по лицу. Перед ним снова ревело пламя; теперь самое главное — это фабрика. Он сам жил, но что станет с ней?
Секундная стрелка коснулась двенадцати. Им пришлось еще немного подождать, прежде чем из всех машин забили струи белой пены. Выбрасываемая с огромной силой, она разбухала не сразу, а где-то уже подлетая к огню. По небу в пламя неслись снежные линии, врывались внутрь, раздирали раскаленный столб. Люди заметили, что пламя теряет свою силу. Неожиданно отрезанное от цистерны, оно на мгновение повисло в воздухе, похожее на нереальную фантастическую полосу света, уплывающую вверх. Огненный лоскут, медленно поднимаясь, уменьшался, сжимался, как будто сам себя пожирал, выжигая до конца свою силу, пока наконец не развеялся среди дыма, смешанного с облаками.
Над резервуаром вырастала толстая, огромная шуба кипящей пены. Еще кое-где из нее выскакивали огненные языки, пламя выбивалось и том месте, где более тонкий слой позволял ему выйти наружу. Но белый покров уже поднимался вверх, распухал и стекал по стенкам цистерны, наполняя ее собой, боролся с огнем, ложился на него, как борец на ковре. На момент показалось, что шуба будет сброшена, огонь еще раз пробился сквозь белый слой в короткий миг своего триумфа. Но было видно, что он лишается сил, гаснет, задыхается от недостатка кислорода и постепенно тонет в этом парализующем пухе.
Моторы насосов усиленно работали, гул машин то нарастал, когда ветер приносил их тарахтение, то снова как бы удалялся, но на самом деле поршни стучали изо всех сил, а двигатели выли на самой высокой ноте. То, что они видели, что слышали, казалось, продолжалось недолго, хотя время летело не так быстро, как им хотелось бы, не позволяло погонять себя человеческим нетерпением. Но для них минуты казались секундами, четверть часа длилась как минута, торопливо приближая то, о чем они мечтали.