— Тогда за что меня ненавидеть?
— Кто же тебя ненавидит, детка? Я тебя очень люблю. И бабушка, и Робер, и Дени.
— И я, — сказал Реми, взяв Бланку за руку.
Бланка молча показала глазами на Окассена. Николетт прижала её к себе и громко сказала:
— И он тебя любит, только притворяется, потому что ему стыдно за свои злые и мерзкие поступки!
Окассен яростно швырнул на пол оловянный стакан и бросился вон из комнаты.
— Робер, Дени, бегите за ним! — велела Николетт. — Если что, зовите меня!
С полчаса она сидела с Бланкой и Реми, рассказывала им всякие забавные истории, шутила, хотя сердце ныло, словно свежая ссадина.
«Что-то плохое случится… непременно будет беда», — в тоске думала Николетт.
— Матушка, что сейчас было! — завопил Робер, вбегая в спальню.
Николетт так и подскочила.
— Что такое?
— Батюшка нашёл отца той девчонки и вызвал его на поединок! — крикнул Дени.
— О, Господи! — простонала Николетт.
— Да не бойтесь, матушка, — с улыбкой сказал Робер. — Отец на третьем ударе выбил у него меч и сделал подножку.
— И поставил ему ногу на грудь, и заставил просить пощады, — полным азарта голосом протараторил Дени.
— О, и мы такое пропустили! — жалобно воскликнул Реми.
Николетт бессильно ловила губами воздух. Теперь Бланка принесла ей воду в ковшике и успокаивающе гладила по волосам.
— Дети, вы меня в могилу загоните, — с трудом выговорила Николетт. — Где ваш отец?
— Он пошёл пить вино с мессиром де Рюффай, — ответил Робер. — Успокойтесь, матушка, всё хорошо.
А Бланка встала на цыпочки и гордо задрала подбородок.
— Я теперь знаменитая! Из-за меня мужчины бились на поединке!
Глава 26
Убийство
Плохие предчувствия Николетт не сбылись — Окассен оставался в полном здравии, и сплетни Гюи до него не дошли. Миновал месяц после возвращения из Рюффая, и в Витри всё было спокойно.
— Этот год будет хорошим! — сказал Окассен. — Урожай отличный, мы выгодно продали сыр. Осенью поедем в Орлеан на турнир, и закажем себе лучшие наряды.
— Ты поедешь один, — мрачно ответила Николетт.
— Почему? — удивлённо спросил он.
— Потому что мне нет никакой радости от праздников, на которых меня выслеживают, точно последнюю шлюху, — сдавленно проговорила она и ушла в кухню.
Ничто не доставляло ей удовольствия — ни гнущиеся от тяжести плодов яблони и абрикосы, ни телята-двойняшки, которых принесла новая корова, ни даже то, что дома были все здоровы.
— Что, он и тебе в душу наплевал? — саркастически спросила Урсула. — Этого следовало ожидать!
— Не в первый раз, — в тон ей ответила Николетт. — Я уже привыкла. Просто сдуру подумала, что он исправился. Но нет, чудес не бывает.
Долго предаваться унынию было некогда. Хозяйство и дети занимали почти всё время Николетт. С Окассеном она держалась сдержанно. Видно было, что он заискивает, старается подладиться.
«А мне всё равно», — говорила она себе.
В середине июля явился гонец из Гюи. Он сказал, что привёз письмо от мадам Мелинды.
— Кому, мне или мужу? — спросила Николетт.
— Вам, мадам.
— Хорошо, — холодно ответила она. — Поезжайте.
— Но мне велено дождаться ответа, — удивлённо сказал он.
— Ну, сидите и ждите. Мой муж на охоте, а без него мне нельзя вскрывать никакие письма, — так же неприязненно произнесла Николетт.
Она ушла в дом, даже не предложив гонцу кружку сидра. Урсула сама пригласила его в кухню.
Окассен вернулся часа через два, к сёдлам его и Дамьена были приторочены куски разделанной туши молодого кабана.
— Там привезли письмо из Гюи. Прочитай и дай ответ, — сказала Николетт.
— Ты даже не порадуешься нашей добыче? — тоном обиженного ребёнка спросил он.
Николетт пожала плечами и пошла к бочке с дождевой водой.
— Дай ответ гонцу, и я помогу тебе помыться, — не глядя на Окассена, сказала она.
Он молча прошёл в дом. Через пару минут вернулся с удивлённым видом:
— Неужели ты держала человека два часа из-за такой ерунды? Это же просто записка от Мелинды, она хочет приехать на пару дней в гости.
— Ну, мало ли, — язвительно сказала она. — А вдруг мне прислали любовное письмо из Венгрии через Мелинду?
— Ах ты, сука! — вскрикнул он и влепил ей такую пощёчину, что Николетт пошатнулась.
Дамьен прыгнул между нею и Окассеном и выставил ладони вперёд:
— Не надо так, мессир!
— Уйди, Маризи, — с яростью проговорил Окассен. — А то и тебе наваляю.