— Как мессир Окассен? — взволнованно спросил Дамьен. — Может, мне пойти покараулить там?
— Заснул, — тихо сказала она.
— Ох, милая Николетт, — покачав головой сказала Мелинда, — я изумляюсь вашему терпению! Он столько зла вам причинил, а вы так преданно ухаживаете за ним…
— Мне жалко его, — задумчиво проговорила Николетт, глядя в сторону. — В таком состоянии он как малый ребёнок, напуганный и ничего не понимающий.
Мелинда в страхе покачала головой.
— Сам вид сумасшедшего так тягостен! Я их ужасно боюсь.
— Ладно, давайте обедать, — сказала Николетт. — Урсула, пойдём, накроем на стол.
В середине обеда прибежал слуга со двора, сообщил, что приехал маркиз де Гюи.
— Час от часу не легче, — прошептала Николетт.
Вскоре и сам Гюи заявился, как всегда, улыбающийся нахально.
— Я вернулся через час, после того, как ты уехала, душенька, — сказал он Мелинде. — Подумал, что неплохо будет тоже навестить наших друзей Витри.
— Нам придётся уехать сразу после обеда, Клеман, — нервно ответила Мелинда. — Мы попали не ко времени.
— А что случилось?
Отвечать не пришлось. Сверху донёсся отчаянный вопль, и Николетт тотчас сорвалась с места.
— Вот тебе и на! — воскликнул Гюи. — А говорили, выздоровел…
Николетт обнаружила Окассена в коридоре. Он бродил, открывая все двери подряд и в ужасе вскрикивал, если замечал что-нибудь, кажущееся ему странным.
— Почему вы не спите, Морис? — ласково спросила она.
— Не могу, подружка! Чую, они гонятся за мной, хотят схватить! И голова болит, мочи нет терпеть!
— Сейчас я вам вина принесу. И обед… будете жареную курицу?
Он согласился, и Николетт поспешила вниз за обедом.
— Знаете, мы решили остаться заночевать, — сказал Гюи. — Мало ли что случится, мы не можем бросить вас одну в такой беде.
Он говорил вполне серьёзно, и Николетт кивнула:
— Спасибо, друзья мои. Но не могу обещать, что ночь будет приятной.
Она положила в оловянную миску несколько кусков курицы, хлеб, налила в кубок вина.
— Робер, Бланка, отнесите отцу обед!
Робер с готовностью взял кубок, Бланка — миску. Мелинда ужаснулась.
— Дорогая, вы посылаете к нему детей? А если он, не дай Бог, ударит их?
— Нет, — уверенно сказал Робер. — Отец нас никогда не бьёт, ни когда здоровый, ни когда болеет.
— Ну, это неправильно! — усмехнулся Гюи. — Детей надо пороть, иначе они вырастают слишком наглыми.
— Мы не наглые, — сердито сказал Робер.
— Мы просто смелые, — с усмешкой добавила Бланка.
Они побежали вверх по лестнице. Гюи посмотрел вслед детям, потом быстро перевёл взгляд на Николетт.
— Сынок точь-в-точь похож на вас. Даже сердится, как вы, — со своей обычной сальной ухмылкой сказал он.
Николетт молча вздохнула.
До самого вечера Окассен не угомонился. Ни вино, ни снотворное на него не действовали. Он бродил взад-вперёд по коридору и выл, по выражению Жилонны, «как проклятый».
— Может, лучше запереть его? — боязливо спрашивала Мелинда.
— Его нельзя запирать, — возразила Николетт, — он станет беситься.
— Давайте хоть свяжем, — предложил Гюи. — Мы с моим Тео в два счёта его скрутим.
— Нет, — сухо ответила Николетт.
Робер и Бланка сбегали проверить, что делает Окассен. Вернувшись через четверть часа, дети сообщили, что Бланка усыпила отца сказками.
— Давайте и мы ложиться, — сказала уставшая до смерти Николетт.
Она стелила супругам де Гюи в комнате для гостей, когда в коридоре послышалось шлёпание босых ног. Окассен, лохматый со сна, в ночной рубахе, заглянул в дверь.
— Кто здесь будет спать? — шёпотом спросил он.
— Гости.
— Эти люди не за мной приехали? Они не палачи?
— Нет, — сонно ответила Николетт. — Это друзья. Не шумите, пожалуйста, Морис.
Николетт легла в детской, на одной кровати с Робером и Дени, а Бланку забрала к себе бабушка. Всё стихло, только в коридоре раздавались стоны, жалобное бормотание и топот босых ног. Время от времени Окассен открывал то одну, то другую дверь и повторял:
— Будьте начеку! Палачи едут! Всех схватят, всех будут пытать…
Среди ночи дикий крик разорвал тишину. Люди вскочили, Дени и Тьерри заплакали с перепугу. Первым выбежал в коридор Дамьен со светильником, потом — Николетт в одной рубашке. Дыхание у неё пересеклось, вся кровь отлила от сердца. Посреди коридора стоял Гюи, державший на руках Мелинду. В груди молодой женщины торчал кинжал, вогнанный по самую рукоятку. Гюи был смертельно бледный, руки у него тряслись.