Это насмешило всех, даже Бланку. Она пошла в дом, а Окассен печально сказал, глядя ей вслед:
— Жаль, что нельзя взять её с собой.
— Куда взять? — спросила Николетт.
Он не ответил. Прижал руки к лицу и замотал головой из стороны в сторону в жутком монотонном ритме.
— Мне кажется, у него опять голова болит, матушка, — сказал Робер.
— Говорил, покойная кормилица снилась, — шёпотом добавила нянька. — Боится, что к беде.
— Пойдёмте в дом, Морис, — ласково сказала Николетт. — Вам надо выпить лекарство и полежать.
Она довела его до спальни и, усадив на кровать, нагнулась, чтобы снять с него сапоги. Тут её так замутило, что пришлось минуты три сидеть, прижавшись спиной к кровати.
— Что с тобой? — испуганно спросил Окассен. — Что, Николетт?
Она вздрогнула и даже забыла о тошноте.
— Как ты меня назвал?
Она посмотрела ему в лицо. Кажется, глаза его стали более осмысленными, взгляд не блуждал в пространстве.
— Николетт, — повторил он. — Ты заболела?
— Нет, — тихо ответила она. — Просто затошнило. Я снова беременна.
— О! — воскликнул он. — Какая радость! Жалко, что я разболелся так надолго. Но теперь я просто обязан выздороветь, правда?
— По-моему, тебе уже лучше, — сказала Николетт. — Ты же меня узнаёшь, братец? Ты даже назвал меня по имени.
— У меня всё путается в голове от страха, — сдавленно проговорил он. — Уже боюсь думать, кто я и где. Но сейчас, кажется, прояснилось немного. Я у себя дома, в Витри.
— Боже мой! — вскрикнула Николетт и бросилась обнимать его.
— Ты пока никому не говори, — попросил он. — Мне сон очень дурной приснился.
— Не может моя матушка присниться к плохому, — возразила Николетт, вытирая слёзы, выступившие от невероятного облегчения.
Она никому не сказала и, как оказалось, правильно сделала. Окассен по-прежнему дрейфовал в чёрном омуте безумия и лишь изредка выплывал оттуда на несколько минут. Но Николетт заметила, что это происходит всё чаще, и просветы становятся всё дольше. Даже аббат при встрече сказал ей:
— Кажется, мессир Окассен на поправку идёт. Давеча встретил его в деревне, деточки ваши с ним гуляли. И он первый поздоровался, мол, добрый день, отче Лебен!
— Надеемся, Бог услышал наши молитвы, — тихо ответила Николетт.
Короткие периоды просветления сменялись тяжкими приступами, когда Окассен не спал ночами, бродил по коридорам и с отчаянным воем просил защитить его, прогнать врагов, избавить от колдовских чар. Было трое страшных суток, когда в доме никто глаз не мог сомкнуть.
— Может, позвать Ролана, чтобы забрал его к себе да посадил в башню? — спросила мадам Бланка после того, как Окассен разбил себе лоб и кулаки до крови, колотясь в стены.
— Что вы, матушка? — с отчаянием спросила Николетт. — Чтобы он там от ужаса совсем свихнулся?
— Куда уж хуже, — мрачно сказала мадам Бланка.
Николетт молча встала и ушла от неё наверх. Окассен лежал на пороге своей спальни, неподвижный, словно бесчувственный. Николетт опустилась на колени рядом с ним, осторожно тронула за плечи:
— Морис, вы меня слышите? Вы можете встать?
— Я в себе, Николетт, — ответил он, не поднимая головы, — но мне адски плохо.
— Вставай, милый мой. Давай перейдём в спальню. Я смажу тебе раны мазью.
Он поднялся с пола и, шатаясь, добрался до кровати. Лицо его было таким бледным, измученным и отрешённым, что Николетт поняла — вот он, конец. Скоро она освободится от всего, что мучило её столько лет — безумных воплей, отвратительной ревности, побоев и липучей насильственной любви.
«Боже мой, что за мерзости лезут мне в голову? — в ужасе подумала она. — Ведь не он всё это делал, а его болезнь! Он-то был такой хороший в детстве, мой братик!».
— Не плачь, Николетт, — тихо сказал он. — Я думаю, тебе уже недолго ждать.
Урсула вошла без стука, потому что дверь оставалась распахнутой настежь. В руках у неё был кубок с тёмной жидкостью.
— Выпейте лекарство, мессир Окассен, — сказала она, приподнимая его затылок. — Дамьен ездил за этими травами в Брешан. Там живёт аптекарь-итальяшка, люди говорят, он очень знающий.
Она усмехнулась и добавила, как будто сама себе:
— Болтали, что этот аптекарь — мой отец.
Окассен осушил кубок и мгновенно заснул, так крепко, что не очнулся, даже когда женщины раздевали его и укрывали одеялом.
— И ты, ложись, поспи, — велела Урсула. — Ты бледная как рыбье брюхо.
— Хорошо, — сказала Николетт, укладываясь рядом с Окассеном. — Я думаю, ему недолго осталось жить, подруга.