— Глупости, — возразила та. — В каждой болезни бывает перелом. Слабые от этого умирают, сильные живут. А он очень сильный.
Она сняла с ног Николетт туфли и укрыла её одеялом. А потом сказала громким шёпотом:
— Знаешь, он попросил у меня прощения. За всё плохое, что сделал мне.
— Когда? — изумилась Николетт.
— Сегодня, часа два назад.
Николетт снова подумала, что люди обычно каются в грехах и просят прощения перед смертью. Но говорить уже не было сил, она положила голову на плечо Окассена и мгновенно заснула.
Окассен и Николетт проспали далеко за полдень, чего никогда прежде не бывало.
— А где матушка? — удивлённо спросил Робер.
— Пусть отдохнёт, бедная, — сказала Урсула. — Она трое суток была на ногах, почти не спала. А ей это вредно. У неё будет ещё один ребёнок.
— Ой, как здорово! — радостно воскликнул Дени. — Может, теперь девочка?
— Ещё чего! — строптиво крикнула Бланка. — Девчонки нам ни к чему. Когда мы вырастем, Робер поведёт нас воевать. И я должна быть единственной девушкой в отряде.
Ближе к обеду мадам Бланка заволновалась. Почему сын и невестка так долго спят? Не случилось ли чего?
— Я поднималась час назад, — сказала Урсула. — Спят в обнимку, как ангелы.
Как раз в это время Окассен проснулся и, встав с кровати, распахнул ставни.
— Подружка, вставай! — позвал он. — Уже день на дворе. Злодеев нет, я проверил.
— Доброе утро, — расслабленно сказала она. — Ох, какое солнце! Неужели я так заспалась?
— Долго спать опасно. Враги могут проникнуть во двор и устроить засаду. Ты знаешь, подружка, лет десять назад я учился у очень хорошего знатока боевых искусств. Не помню, как его звали… Так вот, он говорил — всегда проверяйте, нет ли засады, а потом уже выбирайте, где атаковать.
— Его звали Люссон, — сказала Николетт, вставая с постели. — Боже мой, я даже не разделась вчера, так и спала в платье! Какой позор!
Она сняла измятое платье и рубашку, стала обмываться холодной водой из кувшина.
— Какая же ты красивая, подружка! — сказал Окассен. — Каждый раз, как ты переодеваешься, я чертовски хочу тебя.
— Ну, не выдумывай, — строго ответила Николетт. — Белый день на дворе, дети могут прийти. Давай тоже умойся, и я тебя причешу. Ты похож на разбойника с большой дороги. Когда уже ты дашь себя постричь?
— Когда минует опасность, — серьёзно ответил он.
Они спустились вниз, и мадам Бланка бросилась обнимать их, словно после долгой разлуки. Окассен не сопротивлялся, но всё-таки сказал:
— Не надо фамильярностей, мадам. Мы с вами едва знакомы.
— Простите, Морис, — ответила она.
Урсула усадила их за завтрак, и Николетт ела с таким страшным аппетитом, что даже Окассен заметил:
— Что с тобой, подружка? Ты всегда была малоежка. Помнишь, как ты ела в детстве пироги? Мне отдавала начинку, а сама клевала корку, точно воробей!
Мадам Бланка посмотрела на Николетт полными надежды глазами.
— А ведь правда… — прошептала она. — Значит, он вспоминает понемножку!
Толпой вбежали дети. Первым — Робер с выставленным вперёд мечом, за ним — Франсуа Маризи с палкой, на которой развевался флажок, сделанный из старого полотенца. По бокам бежали Дени и Бланка с самодельными копьями. А на спине у Бланки сидел Тьерри, радостно размахивающий ручонками.
— Атакуй, брат! — во всё горло орала Бланка.
При виде родителей отряд рассыпался. Дети побросали оружие и кинулись целовать отца и мать.
— А няня сказала, что вы умираете, батюшка, — воскликнул Дени, забираясь к Окассену на колено.
— Это мои враги подучили её распространять злобные слухи, — ответил тот. — А ты не верь, сынок!
— Давайте назло этой тупой няне пойдём гулять по деревне! — весело предложила маленькая Бланка.
Николетт согласилась на двух условиях — Бланка должна заплести волосы в косы, а малыша Тьерри оставят дома. Он ещё не умеет долго ходить, а таскать его детям тяжело. Потом она принесла Окассену кафтан, пояс и берет, помогла ему одеться и предупредила строго:
— Держите детей за руки и не отпускайте, Морис! Иначе враги захватят вас!
— Хорошо, — послушно ответил он.
Робер взял Окассена за правую руку, Бланка — за левую, Дени пошёл впереди. Николетт перекрестила их вслед.
Вся следующая неделя выдалась солнечная и тёплая, словно не октябрь стоял на дворе, а конец мая. Дома было всё спокойно. Окассен больше не жаловался на головную боль, и страхи его вновь утихли. Но он по-прежнему жил в чужом мире неведомого Мориса де Филет, и становился самим собой лишь изредка, и то в смутных воспоминаниях.