— А мне кажется, он порядочный, — возразила Николетт.
Она смотрела только в миску с тестом. Лицо у неё стало обиженным и грустным.
— В нём сарацинская кровь, — возразил Окассен. — Все сарацины — страшные развратники, такова уж их природа. А сохнет он по Мелинде, дочке Люссона.
— Той, что хотят выдать за вас? — с деланным равнодушием спросила Николетт.
Окассен сплюнул на пол и растёр плевок сапогом.
— Видела? Вот так я отношусь к Мелинде. Я ни за что на ней не женюсь.
— Почему? — миролюбиво спросила Николетт. — По-моему, она вполне вам подходит. Красивая, хорошо воспитанная.
— Она — хорошо воспитанная? Да ты совсем сдурела, девка!
Окассен даже вскочил с лавки.
— Погляди, как она наряжается! Таскает за собой хвост, точно чертовка! И сиськи вывалены наружу, прямо предлагает себя всем подряд!
— Мне кажется, сейчас так модно, — возразила Николетт. — Не сама же она выдумала эту моду.
— Ну, ещё бы, модно! — злобно выкрикнул Окассен. — Все вы одним миром мазаны, шлюхи! И ты туда же! Вот что ты напихала себе за пазуху?
Он со всей силы схватил её сзади за грудь. Николетт взвизгнула.
— Вы что, с ума сошли? Больно!
Он со смехом отпустил её.
— Да, у тебя всё настоящее. Но ты же понимаешь, глупая, что дурно иметь такое тело?
— Чем же дурно? — сердито спросила она. — Другие считают, что это красиво!
Окассен с размаху влепил ей пощёчину. Николетт заплакала и, сев на лавку, закрыла лицо руками.
— Это тебе за «красиво», — сказал он, встав перед ней. — То, что грешно, не может быть красиво, ясно тебе?
— Мне ясно, что ты — злой дурак, — с отвращением произнесла Николетт.
Он повалил её на лавку с такой силой, с какой нападал на противников во время тренировок в рукопашном бое.
— Мерзкая тварь, блудня! Я знаю, что у тебя на уме одни пакости. Ну, если ты осмелилась на это…
Он сунул руку ей под платье. Николетт отбивалась изо всех сил, била его, царапала. Но он был куда сильнее, руки жёсткие, как сталь. Сколько Николетт не сопротивлялась, он добился своей цели — засунул пальцы в её лоно. И тотчас отпустил.
Вся красная, как рак, она с рыданием бросилась к очагу. Окассен вытер пальцы о кафтан.
— Что ты ревёшь, дурочка? Всё в порядке. С прошлого раза ты своей невинности не потеряла.
Она даже говорить не могла — вся дрожала от слёз.
— Хватить ныть, покорми меня. Я голодный.
Он сел за стол. А тут и мадам Бланка вошла.
— Ты ещё не поел, сынок? — спросила она. — А ты что плачешь, Николетт?
Девушка ничего не ответила. Молча поставила перед Окассеном тарелку с горячими пирожками. Налила в кружку сидра. Может, стоило бы пожаловаться хозяйке, когда это произошло впервые. Но Окассен «стерёг» её целомудрие подобным образом уже полгода. Какой смысл говорить теперь?
Страшный стыд мучил Николетт при одной мысли об этом. Она смогла бы понять, если бы он принуждал её к близости, как это делали многие молодые сеньоры со служанками. Но о таком и речи не было.
Глава 4
Помолвка Николетт
Вскоре после того, как Окасен и Бастьен прошли посвящение в рыцари, их пригласили на бал в замке графа де Брешан. Самой красивой среди приглашённых дам, бесспорно, была Мелинда де Люссон. Сам граф поднёс ей венок из алых роз, что означало титул прекраснейшей. Во время танцев у Мелинды отбоя не было от кавалеров, но чаще всех её приглашал маркиз де Гюи.
Бастьен настороженно наблюдал за тем, как Мелинда танцует с Гюи. Слишком много нехорошего болтали об этом молодчике. Да и рожа у него была невероятно шельмовская — когда-то красивая, но к тридцати годам ставшая довольно потасканной. К тому же, у Гюи был только один глаз — второй он потерял в давнем поединке. Жизнь маркиза состояла из долгов, скандалов и дуэлей. Соседи терпеть его не могли, потому что он постоянно провоцировал ссоры и тяжбы то с одним, то с другим.
Гюи совершал набеги на соседние владения, грабил проезжающих купцов и даже чужих крестьян. Много раз подавали на него в суд, а однажды даже отлучали от церкви. Но из всех неприятностей Гюи ловко выкручивался, пуская в ход то интриги, то подкуп. Одним словом, премерзкий тип, и не стоило бы Мелинде так любезно улыбаться ему.
Предчувствие не подвело Бастьена. Не зря Гюи увивался вокруг юной красотки. Он возжелал Мелинду всей своей мутной душой. В середине бала, когда вино и танцы превратили благородное собрание в хаотичную разгорячённую толпу, Гюи свистнул своим слугам, и четверть часа спустя его свита уже мчалась во весь опор прочь от замка. Поперёк седла Гюи лежала связанная Мелинда.