— Ты как будто чувствовала, — сказала та, обняв Николетт за плечи. — Ну, не надо плакать. Видишь, у него всё хорошо. Он всегда был счастливчик.
Николетт молча кивнула и побежала в кухню. Вернулась она уже совершенно спокойная, даже весёлая.
— Сейчас подадут закуски, а кролик и баранина поспеют через час, — сказала она. — Наливайте пока вино!
— Погодите с обедом! — весело воскликнул Мишель. — Сначала подарки!
Он открыл сундук, который принесли его слуги из кареты, и стал доставать вещи, такие дорогие и роскошные, что все ахали хором. Первым делом Мишель подал мадам Бланке ларчик, набитый золотыми монетами.
— Это отец вам передал. Он сказал: «Ни родители, ни старшие братья не дали за Бланкой достойного приданого. Значит, я выполню семейный долг».
Мадам Бланка часто замигала глазами от подступивших слёз.
— Ах, любимый мой братец! Он всегда был такой добрый!
— А это вам, будущие рыцари! — сказал Мишель, вручая Роберу и Дени по маленькому мечу. — Мы не знали, сколько у вас детей, но были уверены, что пара мальчишек точно есть.
— На самом деле, нас трое, — сказал Робер, с восхищением поцеловав клинок. — Но Тьерри ещё мал для оружия. А это теперь твоё, сестричка!
И сняв с пояса свой тренировочный меч, он отдал его Бланке. Она в восторге подпрыгнула, подняв клинок к потолку.
— Ура! Наконец я смогу фехтовать по-человечески!
Все дружно рассмеялась. Анна, помогавшая Николетт примерять наряды и украшения, которые прислал Жакмен, сняла с себя золотую ладанку на цепочке и повесила её на шею девочки.
— Здесь частица Святого Креста. Пусть он тебя хранит, малышка!
А Мишель протянул Николетт футлярчик величиной с грецкий орех.
— Это вам от Себастьена.
Николетт открыла футлярчик. Внутри поблёскивало золотое кольцо с двумя розочками. Одна была сделана из крошечных брильянтов, вторая из рубинов. Белая и алая роза, символ вечной любви. Надписи на кольце не было. Николетт молча надела его на тот же палец, где носила первый перстенёк, присланный Бастьеном почти семь лет назад.
— Турецкое седло отец заказал для Окассена. И этот плащ для него, — продолжал Мишель. — А где же сам кузен?
Семейство Витри и слуги смущённо замолчали. Маленькая Бланка непринуждённо ответила:
— У батюшки плохо с головой. Он сошёл с ума и боится чужих.
Мишель посмотрел на мадам Бланку. Та тяжело вздохнула и закрыла лицо руками.
— Давно это случилось? — тихо спросил Мишель. — Лайош ничего такого не рассказывал, когда вернулся от вас…
— Началось года три назад, — ответила мадам Бланка. — А совсем плохо стало с середины лета.
Не выдержав, она расплакалась. Мишель немедленно обнял её и ласково проговорил:
— Тётушка, дорогая, не надо! Я лекарь, как и мой отец. Я буду лечить кузена. Ведь мы у вас пробудем до самой весны.
— Да разве ж такое лечится, милый племянник!
Когда стол, наконец, накрыли к обеду, Николетт поднялась наверх. Окассен сидел в спальне, сжавшись в комок в углу кровати, и с тревогой прислушивался к звукам, доносившимся из трапезной. Рот его кривился, левая бровь дёргалась.
— Ну, как вы, Морис?
— Страшно! — с придыханием сказал он. — Кто там, внизу? Я видел в окно, чужаки, их много, у них жуткий облик и огромные адские звери…
— Нет никаких зверей, обычные лошади. Это ваш двоюродный брат приехал из Венгрии.
Глаза Окассена на миг перестали блуждать по стенам и потолку.
— Это тот, который хотел тебя похитить?
— О, ты даже помнишь это?
— Помню. Я догнал его и отобрал тебя, а ты потом ударила меня по лицу.
— Ну, прости меня за это, — прошептала Николетт. — Нет, Бастьен не приехал. Это его старший брат, Мишель с женой. Они очень хотят с тобой познакомиться.
— Они не арестуют меня? — подозрительно спросил он
— Нет, они хорошие. Всем привезли подарки, и тебе тоже.
Николетт надела на него чистую рубашку, кафтан, сапоги, затянула на его талии пояс.
— Слабо завязываешь. Дай, я сам, — машинально сказал он.
— Хорошо, что я с утра тебя побрила, — сказала Николетт. — Теперь только волосы приведём в порядок.
Волосы Окассена смущали её больше всего. Они очень быстро росли, и обычно он каждый месяц укорачивал их до плеч, посещая для этого цирюльника в замке Суэз. Сейчас Окассен отказывался подпускать к себе чужих, и даже жене не позволял стричь себя. В результате волосы отросли ниже лопаток, и единственное, что могла сделать Николетт — аккуратно расчесать их и связать на затылке.