— Ну, пойдём.
— Только держи меня за руку. Я их боюсь.
Так, за руку, они и ввела его в трапезную.
— Вот наш Окассен.
Мишель встал из-за стола, желая обнять кузена, но тот мгновенно спрятался за спину Николетт.
— Что нужно этому человеку? Он хочет забрать меня в тюрьму?
— Нет, он хороший. Садись, ешь.
Окассен сел на своё обычное место, во главе стола. Маленькая Бланка немедленно шмыгнула к отцу, уселась к нему на колени и придвинула ближе его тарелку.
— Что вам положить, батюшка? Кролика или барашка?
— Барашка.
Окассен долго и пристально смотрел то на Мишеля, то на Анну. Потом, наконец, поднял свой кубок:
— За ваше здоровье!
— И за ваше, кузен! — спокойно ответил Мишель, и чокнулся с ним кубком.
Потом никто не обращал на Окассена особого внимания, даже Анна, сначала смотревшая на него испуганно, стала играть с маленьким Тьерри. Потекла мирная беседа о родственниках, погоде, путешествиях.
— А давно Себастьен женился? — спросила мадам Бланка.
— Да через полгода, как вернулся из Франции.
Значит, когда Бастьен прислал подарки, он уже спал с другой, подумала Николетт. Тоски в её сердце не было, только нежная печаль.
— Вам подать паштет, батюшка? — спросила маленькая Бланка.
— Я сам достану, детка.
Окассен подцепил ломоть паштета ножом и ловко перенёс на свою тарелку. Попутно сделал замечание Роберу, который уронил кусок кролика себе на грудь:
— Ешь аккуратнее!
Мишель внимательно посмотрел на него. Спросил как бы невзначай:
— А сколько лет вашему сыну, кузен?
— Роберу семь, Дени пять, Тьерри год и два месяца, — не глядя на Мишеля, пробормотал тот.
Мадам Бланка отвлекла племянника новыми вопросами:
— А какая жена у Себастьена? Из благородных? Сколько он взял приданого?
— Да, она из дворянской семьи, — ответил Мишель, — моложе Себастьена на три года. Но уже была вдовой, когда они познакомились. Очень богатая, очень красивая. Блондинка, и…
Он обернулся и с улыбкой посмотрел на Николетт:
— Чем-то внешне напоминает кузину. Правда, Анна?
Его жена кивнула и быстро добавила что-то по-венгерски. Мишель перевёл:
— Анна сказала, что мы с Окассеном очень похожи.
— Да, — сказала Николетт, — я сначала даже испугалась!
— Ну, это наша порода, Суэзы, — заявила маленькая Бланка. — Мы все светлые и красивые, бабушка так говорит.
Мадам Бланка польщённо улыбнулась и поцеловала девочку.
Зашла речь о хозяйстве. Мадам Бланка стала жаловаться, как сложно вести дела без мужчины. Крестьяне честно уплатили оброк, но продавать излишки в городе некому. Конечно, Дамьен Маризи ездил дважды с мясом и овощами. Но возить зерно одному слишком хлопотно.
— Ничего страшного, — сказал Окассен. — Сложить в амбары и продать небольшими партиями ближе к Рождеству, тогда цены на хлеб поднимаются, даже выгоднее будет.
Мишель внимательно посмотрел на него и сказал негромко:
— Слушайте, да он вполне здраво рассуждает.
— Так он ведь не слабоумный, — сказала мадам Бланка. — Это порчу на него навели, не иначе. Может быть, тот мерзавец, которого казнили…
Она стала рассказывать о Гюи, но Мишель слушал не слишком внимательно. Он присматривался к Окассену и тихо говорил Николетт:
— Ест аккуратно, благополучно общается с вами и детьми, не уходит в себя надолго… это не сумасшествие, кузина!
Но тут Окассен заметил его взгляд и прижался к Николетт:
— Скажи ему, что я ни в чём не виноват. На моих руках нет крови. Я не хочу в тюрьму!
Николетт знаком попросила Мишеля отвернуться.
На другой день мадам Бланка хотела отвезти Мишеля познакомиться с другими родственниками, но он отказался.
— Лучше я займусь кузеном, тётушка. Я обещал вам полечить его. Мой отец лечил племянницу венгерского короля, страдавшую подобным расстройством, и заметно улучшил её состояние. Знаете, ведь мой отец написал научный труд о душевных болезнях.
— Господи, племянник! — воскликнула мадам Бланка. — Когда болит душа, идут не к лекарю, а в церковь. Разве у Окассена — болезнь? Тут колдовство или проклятие.
Но Николетт решительно перебила свекровь.
— Мы очень просим вас помочь, Мишель! Я всегда думала, что это болезнь, только не понимала, откуда она взялась. От тяжёлых родов? От испуга? Или, может, от какой-то заразы?
— Никто этого не знает, кузина, — серьёзно ответил Мишель. — Но мой отец разделяет точку зрения древних египтян, которые считали, что душевные болезни возникают, если поражена наша наружная душа.