— Разве душа снаружи? — удивилась Николетт. — А я думала, она — здесь…
Она приложила руки к груди и тут же покраснела до ушей.
— Я говорю глупости, да, кузен?
— Вовсе нет, — с улыбкой ответил Мишель. — Здесь, внутри, наша главная душа. Если поражена она, человек полностью безумен. Когда повреждается мозг, больной становится слабоумным. А повреждения наружной души вызывают такие расстройства, как у Окассена. Греческие медики называли это паранойей или френией.
— Матерь Божья! — воскликнула Николетт. — Что это такое?
— Временное помрачение рассудка, бред, беспричинные страхи. И раздвоение личности тоже.
Николетт настороженно спросила:
— Но вы ведь не будете связывать его, обливать водой, бить по голове?
— Конечно, нет! — заверил Мишель. — Мой отец считает варварством такое обращение с больными людьми. К сожалению, это практикуется повсеместно.
— А как вы собираетесь лечить его? — настаивала Николетт.
Мишель взял её за руку, улыбнулся, чем вдруг неуловимо напомнил Бастьена — такая же нежность была в его улыбке, когда он утешал Николетт в горькие минуты.
— Кузина! Вы добрейшая и благороднейшая женщина на свете! Ведь я всё знаю про вас и Бастьена. Он рассказал мне, почему вынужден был бежать из Франции. Если честно, сначала я подумал, что Бог покарал Окассена за то, как он поступил с вами. А теперь вижу — вы искренне сочувствуете его страданиям.
— Я с ним выросла, Мишель, — опустив глаза, ответила она. — Мы были как брат с сестрой. Мне его жалко.
— Вы любите его? — тихо спросил Мишель.
Николетт печально улыбнулась.
— За всю жизнь я любила только Бастьена. Знаете, по-настоящему, как в рыцарских романах. Но у меня трое детей от Окассена, и сейчас я жду четвёртого. Не могу я ненавидеть или не жалеть отца своих детей!
— Так ведь любовь бывает разная, — рассудительно проговорил Мишель. — Она не всегда такая, как в романах. Доброта и самопожертвование — это гораздо сильнее, поверьте.
Николетт быстро сняла с пальца колечко, которое Бастьен прислал ей после побега из Франции.
— Скажите, кузен, что здесь написано?
— «Прости меня», — перевёл Мишель. — Наверное, я должен был промолчать об этом, но Бастьен не раз говорил мне, что и вполовину не любит Франси так, как вас.
Николетт отвернулась и глубоко вздохнула, словно подавляя слёзы.
Несколько дней Мишель занимался составлением лекарств для Окассена. Часть ингредиентов была у него с собой, за остальными он съездил вместе с Маризи к итальянскому аптекарю в Брешан.
— Я вам напишу названия всех трав и пропорции. Потом, когда мы уедем, вы сможете сами составлять лекарства, — говорил он Николетт. — Учтите, что совсем вылечить такую болезнь невозможно. Но если пить лекарства, острых приступов не будет.
— До чего интересно! — сказала Николетт, наблюдая, как Мишель растирает и смешивает сухие травы, корни, семена. — Жаль, что я не мужчина, обязательно стала бы лекарем!
— Твоя мать была очень хорошей лекаркой, — возразила мадам Бланка. — Ведь она-то и выходила Окассена. Словно знала, что для тебя!
Четыре дня подряд Николетт поила Окассена лекарствами, и он всё больше спал. Целебное действие уже было заметно — всё реже больного одолевали страхи, а головная боль совсем прошла. Взгляд его стал осмысленным, лицо не кривилось, он даже просил Николетт, чтобы ему разрешили проехаться верхом.
— Нет, пока нельзя, — возразила она. — Завтра Мишель начнёт новое лечение. Вот после этого посмотрим.
Она велела слугам согреть воды и принести в спальню. Сама помыла Окассена и переодела во всё чистое.
— Зачем это? — настороженно спросил он. — Те, чужие, приказали помыть меня перед казнью?
— Не говори глупостей, — усмехнулась она. — Это не чужие, а твой двоюродный брат. Он лекарь. Завтра утром он погрузит тебя в лечебный сон.
— А пытать меня не будут? — с опаской поинтересовался он.
— Нет. А теперь будь умником, дай мне тебя постричь.
Он посмотрел на неё и засмеялся — та самая хитрая и колкая улыбка, которой Николетт не видела на его лице целую вечность.
— Я дам себя постричь, если ты ляжешь со мной.
— Разве я не сплю с тобой каждую ночь? — тоже засмеялась она.
— Нет, не так. Я хочу приласкать тебя.
— Хорошо, но не сейчас, ночью, — согласилась Николетт и, приоткрыв окно позвала:
— Бланка! Поднимись к нам, детка!
Девочка прибежала с мечом в руке, но, по крайней мере, с аккуратными косичками.
— Отец согласился, наконец, постричься, — сказала Николетт, — на всякий случай придержи ему руки, а то он станет махать ими и мешать мне.