Бланка с готовностью вцепилась в запястья Окассена.
— Вот так! — скорчив ему рожицу, сказала она. — Я сильнее вас!
— Разве я посмею сопротивляться тебе, моя милая принцесса? — в тон ей ответил он.
Когда Окассен спустился к ужину, все радостно зааплодировали ему.
— Совсем другое дело, — сказала Анна. — Теперь вы настоящий красавец, кузен!
— Я знаю! — гордо подняв подбородок, сказал он. — Много женщин было от меня без ума. Одна девушка, которую считали самой красивой во Франции, хотела выйти за меня, но её похитил одноглазый бандит. И эта меня любила…
Он бесцеремонно ткнул пальцем в Урсулу, подававшую на стол. Та покраснела и отвернулась.
— Но больше всех меня любит подружка. Она притворяется, что это не так, но все знают правду!
Настала очередь Николетт покраснеть. Но она тут же объявила:
— Давайте ужинать! Наливайте вино, Мишель!
На следующее утро Окассена перевели в комнату мадам Бланки, которую та уступила им для такого лечения. Тут было тише, чем в спальне Николетт, потому что окна выходили на задний двор. К тому же, у мадам Бланки стояло старинное кресло с высокой спинкой, в него-то Мишель и усадил пациента.
— Вы готовы, Морис? — спокойно спросил он.
— Вы не будете меня пытать? — нервно спросил Окассен, и руки его задрожали.
— Нет, что вы. Мы просто поговорим, хорошо? Не тревожьтесь. Представьте, что вы засыпаете после долгого, но приятного дня. Все ваши мышцы расслабляются, вы получаете удовольствие от отдыха. Мысли уходят, остаётся только чувство блаженства.
Мишель говорил медленно и спокойно, и Окассен перестал дрожать. Лицо его сделалось безмятежным, каким бывало в детстве, когда он крепко спал ранним утром. Николетт, уже знавшая от Мишеля, что такое лечебный сон, пришла в полное изумление. Слишком уж это напоминало колдовство.
— Вы меня слышите? — спросил Мишель. — Вы можете говорить, не выходя из сна.
— Слышу, — ответил Окассен.
— Как вас зовут?
— Окассен де Витри, — без малейшего сомнения сказал пациент.
— Вы здоровы?
— Не совсем. Иногда мне бывает плохо.
— Почему? Расскажите, что вы чувствуете, когда становится плохо?
— Голова сильно болит, и мне кажется, что у меня другое имя и другое лицо… я заключённый в тюрьме, в Руане, меня подозревают в убийствах многих женщин.
— Почему вам так кажется?
— Кто-то рассказывал об этом. Урсула? Нет, муж Урсулы. Он говорил о преступнике, который убивал женщин и уродовал им лица ножом. Тогда мне показалось, что это я.
— Почему вы так подумали? — мягко, но настойчиво спросил Мишель. — Ведь это странная мысль.
— Да, странная. Но меня сильно напугала эта история. Я боюсь смерти.
— Все люди смертны, такова наша природа, — спокойно проговорил Мишель. — Зачем же бояться?
— Я боялся смерти с самого начала, — сказал Окассен, и голос его дрогнул.
— С какого начала?
— Когда родился. Что-то душило меня, я едва не умер. Добрая женщина спасла меня. Поэтому я не люблю, когда убивают женщин или обижают их.
— Вы сами никогда не обижали женщин?
— Обижал, — сдавленно проговорил Окассен. — Всех женщин я ужасно обижал — и служанок, и свою матушку. А больше всех — Урсулу и Николетт.
Он шумно вздохнул и зажмурился, словно отгоняя страшные воспоминания.
— Я их бил, оскорблял, насиловал. С Урсулой занимался всякими извращениями.
Услышав это, Николетт вскочила, вся красная от стыда, но Мишель строго махнул ей рукой, приказывая молчать.
— Почему же вы вели себя так, если вам жалко женщин?
— Я боюсь смерти, и думал, что стану сильнее, если буду подавлять свои слабости.
— Вы больше не будете бояться смерти, — тихо, но властно произнёс Мишель.
— Не буду, — ответил Окассен.
— И ничего похоже на смерть — темноты, убийц, чудовищ, грозы.
— Не буду.
— Просыпайтесь, — своим обычным дружеским тоном сказал Мишель.
Окассен очнулся и несколько мгновений сидел застывший, с мутными глазами. Николетт испуганно наблюдала за ним. Он провёл ладонью по лицу и хрипло позвал:
— Николетт!
— Что, что милый? — с волнением воскликнула она. — Как ты себя чувствуешь?
— Паршиво, — ответил он. — Точно с того света вернулся. Долго я болел, Николетт?
— Три месяца. Господи, сколько всего случилось за эти три месяца!
Она бросилась ему на шею. Никогда в жизни ей не было так легко от слёз.
Глава 29
Дочь сеньора
К обеду дети вернулись из лесу в ужасно грязной обуви, с веточками и паутиной в волосах, но с полной корзиной деликатесных белых трюфелей. Женщины ахали от восторга.