— Надо съездить в Брешан и продать там на рынке или на графскую кухню, — сказала Урсула, — хорошие деньги выручим.
— Нет, — возразила Николетт. — Я приготовлю обед для наших гостей, они заслужили!
Анна пришла в ужас, узнав, что дети ходили в лес совершенно одни.
— А что такого? — удивилась Николетт. — Мы с Урсулой тоже ходили, когда нам было лет по пять-шесть. И ни разу не заблудились.
— Почти все грибы нашла я, — похвалилась Бланка, — ну, и Дени две штуки.
— А я не умею искать трюфели, — огорчённо сказал Робер.
Николетт погладила его по волосам:
— Каждому своё, сынок. Ты у нас будешь знаменитый воин, а Бланка — искательница приключений.
— А я? — живо спросил Дени.
Николетт не успела ответить. Во дворе залаяли собаки — это мужчины вернулись с охоты. Все бросились встречать их и, едва увидев добычу, зааплодировали от восторга. Это были два молодых кабанчика, которых Окассен велел привезти неразделанными, чтобы женщины и дети полюбовались.
— И обоих застрелил Окассен, — с улыбкой сказал Мишель. — Я плохой охотник, езжу в лес едва ли пару раз в год. Вот Себастьен обожает охоту.
— Да, он отлично охотится, — спокойно согласился Окассен.
Едва он вошёл в дом, маленькая Бланка бросилась к нему, схватила за руку:
— Идёмте, батюшка, я покажу, сколько трюфелей я насобирала!
Он выдернул руку и раздражённо ответил:
— Мне некогда! Отстань!
Бланка отошла в сторону. Радость исчезла с её лица, глаза наполнились холодным подозрением. Впрочем, никто этого не заметил, все были слишком заняты разделкой добычи.
Наконец накрыли стол к обеду. Мадам Бланка подняла свой кубок и, с нежностью глядя на Окассена, сказала:
— За твоё здоровье, сокровище моё!
Все дружно подняли кубки. Уже два дня Окассен был в полном рассудке, и это казалось вечностью по сравнению с тремя месяцами безумия. Николетт успела рассказать ему, что произошло, пока он был не в себе, и что он говорил Мишелю в трансе. До сих пор Окассен ходил хмурый, смущённый, ему казалось, что все по-прежнему считают его помешанным.
— И за Мишеля! — сказал он, с благодарностью посмотрев на кузена.
Все дружно чокнулись кубками и принялись за «королевское» жаркое, как назвал Мишель мясо, тушёное с трюфелями. Все нахваливали еду, шутили, смеялись. Мадам Бланка порадовалась, что за столом так много народу.
— Совсем, как в моём детстве! У нас было семеро братьев и четыре сестры, а ещё с нами жили две тётки и бабушка. Никогда не было скучно!
— У нас тоже будет одиннадцать детей! — весело сказал Окассен, подмигнув Николетт. — А может, и двенадцать!
— У нас места не хватит, где спать! — воскликнул Дени.
Все хором рассмеялась и стали хвалить мальчика за остроумие. Между тем Бланка-младшая прошла к отцу и попыталась забраться к нему на колени, как делала это в течение трёх безумных месяцев.
— Что такое? — недовольно спросил он.
— Можно, я сяду с вами? — спросила девочка.
— Это в честь чего? Твоё место — после всех мальчиков, вот туда и отправляйся, — холодно проговорил он.
Бланка шарахнулась от него, словно её ударили, и тотчас заревела во всё горло.
— Иди, садись со мной, малышка! — позвала мадам Бланка.
Но девочка, рыдая, бросилась прочь из трапезной.
— А чем она провинилась? — удивлённо спросила Анна.
Окассен покраснел и уткнулся в свою тарелку.
Не дождавшись конца обеда, Николетт пошла в кухню. Бланка лежала на сундуке под окном — том самом сундуке, на котором Окассен и Николетт в детстве играли и дрались каждый день. Бланка уже не рыдала, но сидела, неподвижно сжавшись в комок, и глаза у неё были опухшие.
— Иди ко мне на ручки, — позвала Николетт. — Иди, моя любимая крошка.
Девочка влезла к ней на колени и снова расплакалась. Николетт гладила её, целовала и шептала ласковые слова, которыми успокаивала, когда Бланка ещё сосала её молоко.
— Не утешай её, — сердито сказала Урсула, мывшая в корыте посуду. — Я ей сто раз говорила, чтобы не лезла к нему. Нечего навязываться тому, кто тебя не любит. У девушки должна быть гордость.
— Вы оба меня не любите! — крикнула Бланка. — И он, и ты! Как будто я виновата, что вы грешили без венчания! Ну, и не нужны вы мне, противные злюки! Я буду любить только бабушку и тётушку!
— Чтоб тебе родить твоих детей в таких муках, как я тебя, дрянь! — сердито ответила Урсула. — И пусть они потом тоже тебя не любят!