— Кто — все подряд? — сердито спросила Николетт.
— Мишель, Дамьен, слуги, да мало ли кого ещё черти принесут.
— О, Господи! — воскликнула Николетт, и крикнула в кухню. — Урсула, носи на стол, я пойду переоденусь!
Но не успели сесть за ужин, как «черти принесли» пятерых крестьян со старостой во главе. Они попросили срочно позвать мессира Окассена и предъявили ему дохлого гуся, насаженного на пику.
— Ваши детки, мессир, убили гуся, который принадлежал Жаку Потье, — осторожно сказал староста.
Видно было, что он побаивается разговаривать с Окассеном. Совсем недавно сеньор был сумасшедшим, и неизвестно, окончательно ли выздоровел. Да и в здравом рассудке он не отличался мягкостью нрава, особенно по отношению к простолюдинам.
— А это точно были мои дети? — надменно спросил Окассен.
Как раз в это время и сами дети подоспели — забрызганные грязью от макушки до пят, лохматые, а Дени, к тому же, с разбитой коленкой.
— Мужики говорят, что вы убили гуся, — спокойно обратился к ним Окассен. — Это правда?
Дети переглянулись, но промолчали.
— Не все дети, мессир, — сказал староста. — Девочка, демуазель Бланка.
— Ах, ну конечно, кто же ещё, — раздражённо проговорил Окассен. — Главарь этой разбойничьей банды, так, что ли?
— Гусь ходил по нашему заливному лугу, — вызывающе ответила Бланка. — Я велела мадьчишкам Потье убрать его. А они начали мне дерзить.
— Да, они сказали, что Бланка тут никто, — поддержал Робер. — А она — дочь сеньора!
— Ну, я и наказала их за наглость, — продолжила Бланка, вздёрнув вверх подбородок.
— Разве это по закону, ваша милость? — забормотал хозяин гуся. — Луг сейчас без травы, никакого ущерба от гуся не было…
Окассен сощурил глаза, и крестьяне мигом попятились назад. Они знали, что в таком состоянии он способен схватиться за плётку, а то и за меч.
— Твои щенки уже тем нанесли мне ущерб, что сказали, будто моя дочь тут — никто. Так что проваливай со своим гусем, пока я не рассердился.
Крестьяне молча повернулись и пошли прочь.
— А ты за самоуправство останешься без сладкого! — на ходу бросил Окассен Бланке. — Нашлась хозяйка на чужие земли!
Но Бланка, кажется, нисколько не расстроилась, наоборот — с довольной улыбкой помчалась к крыльцу.
Глава 30
Счастливчик
Через пару дней Окассен сам отправился с Мишелем и Анной к своему второму дяде, Гийому. Вернулся он оттуда странно задумчивый, хмурый и то и дело поглядывал на Николетт с подозрением.
— Что случилось? — спросила она вечером, придя из детской, где рассказывала свои обычные сказки на ночь.
— Не хочу говорить, — ответил он, не глядя ей в лицо. — Это очень гадко.
Николетт сразу догадалась, руки у неё задрожали, как уже случилось однажды в замке Рюффая.
— Лучше скажи, — тихо проговорила она. — Впрочем, я знаю. Тебе там передали сплетни, что, мол, я спала с Гюи?
— Я уверен, что ты никогда так не поступила бы, — глядя в пол, сказал Окассен. — Просто противно, что всё это болтают у нас за спиной.
— Люди понимают, что Гюи сам распустил эти слухи. И знают, каков он был. Не думай об этом, пожалуйста. Тебе вредно волноваться.
Окассен обнял её и прижал к себе — не сильно и резко, как обычно, а нежно. Несколько минут они стояли так, слушая только дыхание друг друга.
— Насчёт Гюи я даже не сомневаюсь, — сказал он на ухо Николетт. — Ты бы никогда не опустилась до этой мрази. А вот другое меня мучает.
— Всё думаешь, что я заигрываю с Мишелем? — раздражённо спросила Николетт. — Но это же полная чушь!
— Мой дядя в Венгрии… он ведь никогда тебя не видел, — перебил её Окассен. — Как он мог подобрать все эти платья тебе по росту и размеру? Я знаю, кто это подбирал, и понимаю, почему!
Николетт молча вывернулась из его рук, подошла к окну и распахнула ставни. В комнату потянуло осенней сыростью. Далеко-далеко в лесу раздался жуткий крик.
— Что это? — испуганно спросила Николетт.
— Просто выпь кричит, — невозмутимо ответил Окассен. — Что с тобой? Тебе опять больно вспоминать о нём?
Она помолчала, словно сдерживая слёзы, а может быть, гнев.
— Платья были с запасом, как сейчас шьют всю модную одежду. Выбирала Анна, и да, она спрашивала Бастьена, какого я роста и комплекции. Что в этом плохого? — печально ответила Николетт.
На душе у неё стало пусто. Вся радость последних дней вылилась, как вода из прохудившегося кувшина.
— Он до сих пор думает о тебе, — ответил Окассен. — И кольцо с алой и белой розой, я же понимаю, что это значит.