В голосе у него была неподдельная боль. Николетт закрыла лицо руками и тяжко вздохнула.
— Это значит только одно — ты так и не вылечился, — с тоской произнесла она.
— Почему? — встрепенулся он. — Разве я сейчас не в своём уме?
— Человек в своём уме не станет изводить жену мерзкой ревностью без всяких оснований. К кому ты ревнуешь? К тому, кто живёт в счастливом браке за сотни лье отсюда?
Окассен хотел возразить, но Николетт продолжала тихим, но твёрдым голосом:
— С дочкой так и не помирился, крестьян обидел, кузена, который вылечил тебя, подозреваешь в каких-то глупостях…
— Насчёт кузена, признаю, я был неправ, но в остальном…
Николетт захлопнула ставни и, стоя спиной к мужу, стала раздеваться на ночь.
— Если это не болезнь, значит, ты просто злой человек, Окассен, у тебя чёрная душа, — с горечью произнесла она.
Он в ярости тряхнул головой, но сдержался. Сдавленно проговорил:
— Может, я и плохой, но я боролся за тебя до конца. Не так, как тот, кто женился, едва отъехал на десять лье отсюда.
Николетт вздрогнула, согнула шею, но промолчала. Стёрла пальцем единственную слезу, соскользнувшую по щеке. Окассен осторожно положил ладони ей на плечи.
— Я не злой человек, Николетт, а просто очень, очень несчастный. Судьба меня обидела прямо с рождения, не знаю, за что. И как бы я ни старался, всё получается плохо.
Николетт не выдержала, прижала его к себе, как делала со своими детьми, когда они плакали. Молча погладила по волосам.
На другой день Николетт пришлось встать на час раньше, чтобы подготовить воскресную одежду перед мессой. Она хранила её в отдельном широком ларе, где вещи не мялись, но с утра всё равно доставала заранее и вешала на кухне на распялках. От одежды благоухало лавандой, которой Николетт всегда пересыпала сундуки.
— Скоро Роберу придётся шить новый костюм, — пробормотала она. — Вырос за год на пол-ладони!
Самой Николетт воскресное платье ещё не стало мало. Она совсем не набрала веса, кажется, наоборот, похудела. Впрочем, так происходило с ней в начале каждой беременности, потому что аппетит пропадал.
На лестнице послышалось тихие шаги. Это была Анна — с распущенными волосами, в алой шали поверх роскошной ночной рубашки.
— Ой, кузина, вы уже проснулись? — спросила она полушёпотом. — А я спустилась поискать чего-нибудь солёного. Кусочек сыра или корнишон… Мишель спит, я не стала его тревожить.
— Я правильно понимаю причину тяги к солёному? — с улыбкой спросила Николетт.
Анна так и засияла. Николетт перекрестила её и обняла.
— Поздравляю вас, дорогая! Сейчас, погодите!
Она подвинула к стене табуретку, ловко вскарабкалась на неё и достала с полки кувшин, закрытый пергаментом.
— Это монастырское соленье. Крёстный отец Окассена приносил на Пасху, а я спрятала. Как раз на такой случай. Правда, сегодня нельзя есть до мессы, но нам с вами не грех!
Они принялись есть прямо руками из кувшина.
— О, это невероятно вкусно! — воскликнула Анна. — Сразу перестало мутить.
— Сейчас я ещё кое-что вам дам, — сказала Николетт.
Она подтащила табуретку к другой полке и сняла с неё полотняный мешочек. С улыбкой протянула его Анне.
— Это сухарики из ячменного хлеба с солью и тмином. Я всегда делаю их себе на ранних сроках. Просто насыпьте в карман или кошель и, если станет мутить, погрызите.
— Спасибо! — с нежностью проговорила Анна. — Вы такая прелесть, Николетт! Я знаю вас всего две недели, а Франси, жену Бастьена, больше года. Но вы мне гораздо ближе. Франси воспитанная, любезная, но ей никогда не сравниться с вами в доброте.
Дверь распахнулась, Окассен заглянул в кухню и тут же отпрянул, увидев Анну в одной рубашке.
— Боже, как неловко получилось, — воскликнула она, залившись румянцем. — Пойду-ка я к себе. Если Мишель узнает, что ваш муж застал меня в таком виде, он… как это сказать по-французски? Сбесится от ревности.
— Видимо, у них это семейное, — рассмеявшись, сказала Николетт.
Она нашла Окассена в трапезной, он поцеловал её и спросил, как она ухитрилась сбежать так тихо.
— А зачем тебя будить? Сегодня месса, никаких супружеских обязанностей с утра нельзя, — поддразнила она.
— О, я и забыл, какой день недели! Наверное, я ни разу не был в церкви за три месяца?
— Нет. Ты боялся людей, мы и не пробовали тебя туда водить.
Окассен кивнул и кивнул в сторону кухни:
— Она ушла?
— Да.
— Что это она разгуливает по дому полуголая? Ты скажи ей, что во Франции так не принято.