Монах лукаво захихикал.
— Апостол Павел учил: «Чтобы не разжигаться, женитесь». Без брака, конечно, было бы грешно, сын мой. А теперь всё правильно, всё по закону.
Николетт молчала, лицо у неё было застывшее, словно сонное. До сих пор всё происходящее казалось ей кошмарным сном.
— Боже мой, какой срам, какой позор! — стонала мадам Бланка. — Что скажет твой дядя? А граф, твой сюзерен? Ты женился без их согласия, на девице низкого происхождения, к тому же, чужой невесте…
— А мне наплевать, что они скажут! — грубо выкрикнул Окассен. — Никто моей жизни не хозяин, никто!
Николетт, всхлипывая, прикладывала хозяйке ко лбу полотенце, смоченное водой с уксусом.
— Ну, давайте выпьем, что ли? — предложил отец Рок. — Дождь-то кончился! Ха, ну и свадьба, век не забуду! Рыбы с неба падали!
А в кухне слышался сдавленный плач — это рыдала Урсула, лёжа вниз лицом на лавке. Все слышали её, но никто не пришёл утешать.
Глава 9
Позор семьи
Ещё до того, как приехал Бастьен, Николетт пережила столько стыда и горя, что хватило бы на три жизни. На второй же день после злосчастного венчания явился брат мадам Бланки, барон де Суэз. Он бы так взбешён, что с порога начал орать на Окассена прямо при слугах.
— Ты что натворил, идиот? Весь наш род опозорил, щенок паршивый! Из-за какой-то подстилки осрамился на всё графство!
Смертельно побледневший Окассен только успел крикнуть:
— Не смейте оскорблять меня в моём же доме!
Но дядя уже обрушился на мадам Бланку.
— А ты? Как ты допустила такой срам? Впрочем, что с тобой говорить! Ты всегда потакала своему придурку! Помню, как они у тебя спали в одной кровати, когда у девки уже титьки выросли!
Окассен выхватил меч и направил его прямо в грудь барону.
— Я не позволю так разговаривать с моей матерью!
— А что ты сделаешь? — насмешливо спросил Ролан де Суэз. — Скроешься за юбкой своей потаскушки, как спрятался от Гюи?
Глаза Окассена наполнились отчаянной злобой, и только Николетт, повиснув на его руке, не дала развязаться поединку.
— Матье, спусти собак, живо! — заорал Окассен, пытаясь вырваться от неё.
Псы с яростным лаем бросились на барона и его слугу, и им пришлось спасаться постыдным бегством. Но Суэз продолжал орать на всю деревню:
— Позор семьи! Развратник! Чтоб тебя черти взяли вместе с твоей шлюхой!
Потом явился гонец от графа с письмом. Окассену пришлось ехать в Брешан. Он провёл там весь день, и вернулся бледный, молчаливый, словно больной от унижения. Граф счёл женитьбу молодого Витри оскорбительным для себя поступком. Ни разу в наших краях ни один рыцарь не осмеливался жениться без согласия своего сюзерена! Конечно, граф не мог расторгнуть брак, освящённый церковью. Но Окассен был лишён права участвовать в осеннем турнире.
— И ни один дворянин в графстве не будет водить знакомства с вами! — объявил сюзерен. — Уж я об этом позабочусь, будьте уверены!
Семейство Витри словно провалилось в небытие. Никто не приезжал к ним, даже Суэзы, ближайшие родственники. Окассену приходилось довольствоваться обществом крестьян. Он ездил со слугами на охоту, ремонтировал мост через реку или же уходил к аббату, и вдвоём они крепко напивались.
Но он держался по-прежнему надменно, и не выражал ни малейшего раскаяния. В церкви сидел, высоко подняв голову, и всю мессу держал Николетт за руку. Да, теперь она занимала место рядом с ним на передней скамье, и крестьяне кланялись ей, как законной супруге сеньора. А за спиной шептались, Николетт это видела. Конечно, люди помнили, как она светилась после помолвки с Бастьеном, и какой печальной, страдающей была сейчас.
Она целыми днями плакала, когда никто не видел. На людях сдерживалась, но держалась отчуждённо. Она больше не пела и не болтала с Жилонной, когда возилась на кухне, не играла с кошкой и, кажется, совсем разучилась улыбаться.
Все движения Николетт были механическими. Она ни о чём не думала, не мечтала, постоянно смотрела в одну точку застывшими глазами. И совершенно не ощущала себя замужней женщиной. Словно ничего не поменялось в её жизни. Она оставалась той, кем всегда была в этом доме — бедной воспитанницей, прислугой Окассена. Николетт вспомнила о своём новом положении только, когда собралась на мельницу, а мадам Бланка остановила её на пороге.
— Подожди, детка! Возьми это, повяжи на голову.
Она подала Николетт белый платок, один из тех, что носила сама. Николетт покраснела. Она и забыла, что замужние женщины покрывают волосы, выходя из дома. Потому что до сих пор не считала себя женой Окассена.