А он словно не замечал этого. Был добр к Николетт, как никогда в жизни. Она постоянно ловила на себе его взгляд. Так смотрит ребёнок на новую игрушку, о которой давно мечтал. Или подросток — на только что подаренного скакуна, которым безумно гордится перед друзьями.
Перед сном он не давал ей даже помолиться, как следует — сразу хватал в объятия, спеша утолить свою страсть. Теперь он не был так груб и неловок, как в первый раз, да и Николетт больше не сопротивлялась. Какой смысл? Пусть возьмёт, то что хочет и отстанет поскорее. Сколько Окассен ни пытался целовать и ласкать её, Николетт не чувствовала ничего, кроме мучительной тоски.
— Боже, как будто в раю побывал! — говорил он, откидываясь рядом, и клал голову ей на плечо.
А Николетт хотелось выть от отчаяния. По привычке она вставала утром раньше всех в доме, чтобы растопить очаг и подоить коров. Стараясь не издать ни звука, она выскальзывала из-под одеяла, но Окассен тотчас просыпался и хватал её за руку.
— Ты куда?
— По делам.
— Дела подождут. Сначала супружеские обязанности!
Потом она привыкла, и уже не пыталась бесшумно сбежать утром. Всё равно он проснётся, всё равно будет терзать её своими постылыми ласками. Лучше вытерпеть спокойно, быстрее угомонится.
Всеми силами Николетт гнала от себя мысли о Бастьене, чтобы не погружаться в нестерпимую боль. Но во время «супружеских обязанностей» неизменно вспоминала. Бастьен всегда стряхивал семя в траву, говорил, что не хочет опозорить Николетт внебрачной беременностью. А теперь… Николетт с ужасом ждала середины месяца, когда должны были прийти её «больные дни».
Бастьен приехал через восемь дней после злосчастной свадьбы. Дело шло к вечеру, Окассен недавно вернулся с охоты. Николетт принесла ему воды ополоснуться. Погода стояла тёплая, поэтому он разделся до пояса прямо во дворе. Николетт поливала его водой из кувшина, потом помогла вытереться.
— Причеши меня, — попросил он.
Сел на ступеньку крыльца, она устроилась чуть выше и стала причёсывать его собственным гребешком. Они и прежде всегда делала это. Но Бастьен, въехавший во двор, сразу понял — что-то изменилось. Кажется, всё по-прежнему — старый дом, по двору бродят куры, а Николетт причёсывает Окассена. Но между ними словно светились таинственные нити, делавшие их не просто молочными братом и сестрой.
Бастьен молча спешился, бросил поводья Лайошу и несколько минут стоял неподвижно, глядя на Окассена и Николетт. Он заметил, как она при виде его словно помертвела, и руки её бессильно повисли. А Окассен спокойно сказал:
— Здравствуй, кузен!
Он встал, надел рубаху и, на ходу завязывая её, пошёл навстречу Бастьену.
— Я лучше сразу расскажу. Нехорошо получилось, братец, но, видно, такова наша судьба. Надо было честно сказать тебе, что я сам люблю Николетт. А я смалодушничал. Но это выше моих сил — отдать её тебе. Прошу, не сердись на меня.
Николетт не могла слушать это и смотреть на Бастьена. Сгорбившись, как старуха, она закрыла лицо руками и привалилась к дверному косяку. Бастьен глядел мимо Окассена, только на неё.
— Ты уже обвенчался с ней? — глухо спросил он.
— Да. Сегодня девятый день пошёл.
— Как же тебе мать позволила? И дядя? — так же хмуро спросил Бастьен.
— Я со всеми в ссоре, — ответил Окассен, невесело усмехнувшись. — Даже мать со мной сквозь зубы разговаривает. Но я бы жить не смог без неё. Я с детства её люблю, да ты, наверное, догадывался.
Бастьен молчал. Смотрел на Николетт.
— Я не хочу быть в ссоре с тобой, кузен, — продолжал Окассен. — Я старался, как мог. Даже согласился отдать её за тебя. Но не совладал с собой. Прости!
Он обнял Бастьена. Тот не сопротивлялся. Потом пошёл за Окассеном в дом, сел за стол. Мадам Бланка сама постелила скатерть, поставила кувшин с вином и кубки. Николетт нигде не было видно.
— Уж как я ругала его! И Ролан ругал, и граф, — ворчливо говорила мадам Бланка. — Какого срама я натерпелась, Себастьен! Он ославил наш род на весь свет…
— Мать, мы уже достаточно этого наслушались, — в тон ей сказал Окассен. — вели подать на стол, Бастьен с дороги, голодный.
Мадам Бланка махнула рукой и удалилась на кухню. Вскоре пришла Урсула с тушёной уткой на блюде. Потом она принесла две миски с гарнирами — бобами и жареной капустой.
— Хлеб не забудь, — сухо проговорила мадам Бланка.
Она до сих пор неприязненно относилась к Урсуле. Та не ушла из усадьбы, как следовало бы ожидать, а по молчаливому уговору с Николетт поселилась в её бывшей спальне. Помогала на кухне, стирала бельё, чистила курятник. Одним словом, исполняла обязанности обычной служанки. Окассен по-прежнему разговаривал с ней презрительно, не обращаясь по имени.