— Добрый день, мадам! — крикнул незнакомец. — Уймите собак, за ради Христа! Я не бродяга и не нищий!
Николетт топнула на собак и отогнала их от птицелова. А тот продолжал удивлённо таращиться на её белокурые косы, спадающие из-под косынки до самой талии, на белоснежную кожу и соблазнительную грудь, обтянутую дешёвым платьем.
— Что тебе нужно? — спросила Николетт.
Незнакомец низко поклонился.
— Я птицелов, мадам, добываю певчих птичек и торгую ими. Хотел попросить у вас приюта на несколько ночей. Хотите, я изловлю для вас зяблика или чижа? Они будут петь вам зимой, это так мило.
— Проходи на кухню, тебе там дадут поесть, — растерянно ответила Николетт. — А когда вернётся муж, спросим, можно ли тебе пожить у нас.
Конечно, Окассен разрешил. Жилось ему скучно, потому что соседи-дворяне по-прежнему не общались с ним. Он усадил птицелова с собой за стол, потчевал вином и жареным зайцем. Рамонтен охотно рассказывал всевозможные городские новости, сплетни и небылицы, а сам краем глаза наблюдал за молодой хозяйкой. Как она держится с мужем? Действительно ли так ненавидит его, что готова пойти на скандальный развод?
На лице красавицы не отражалось ни малейшего раздражения. Она казалась очень печальной, словно её томила болезнь или глубокая скорбь. Но разговаривала с мужем ровно, вежливо. Когда он потянулся за куском зайца, она опередила его, сказав:
— Не бери это, здесь одна кость. Вот кусок получше.
И сама положила на тарелку Окассена заячий окорочок.
— Интересно, — пробормотал Рамонтен.
Потом Николетт убрала объедки, принесла фрукты, сидр и уже направилась к лестнице.
— Ты куда? — немедленно окликнул Окассен.
— Хотела сесть за прялку, — тихо ответила она.
— Неси сюда, пряди здесь, — приказал он.
Она молча кивнула и вскоре вернулась с прялкой и веретеном. Села рядом с Окассеном. Тот слушал байки птицелова и время от времени дотрагивался до жены — то обнимал за талию, то клал ей руку на колено. Так обычно делают те, кто сильно влюблён, отметил про себя Рамонтен. Но молодая хозяйка сидит, как спящая красавица из сказки, глаза опущены, лицо неподвижное. Странная, да, очень странная парочка!
— В слышали вы о болезни его величества, короля Франции? — спросил Рамонтен.
— Нет. А разве король болен? — с любопытством спросил Окассен.
— О, да, и весьма чудной болезнью. Ещё весной его величество слёг в горячке, и лекари опасались за его жизнь. А потом стал чрезмерно раздражительным, впадал в ярость от любого резкого звука. Ну, например, слуга роняет поднос, и у короля начинается припадок бешенства — вопит, набрасывается на людей и даже…
Птицелов сделал круглые глаза и понизил голос:
— … неприлично говорить такое при молодой даме.
Окассен тотчас приказал:
— Заткни уши, Николетт.
Она оставила работу и закрыла уши пальцами. Лицо её при этом осталось таким же равнодушным.
— Во время приступов король совершал непристойные движения, знаете, как бы изображая плотское соитие! — хрипло произнёс птицелов.
— Ого! — изумился Окассен.
— Всё, мадам может уже слушать дальше. Приступы у короля длились недолго, он быстро приходил в себя и вёл себя совершенно, как обычно. Но полтора месяца назад его величество снова слёг с лихорадкой. А он находился в это время в городе Амьене, в военном походе по пути в Бретань. Едва-едва оправившись от болезни, король решил вновь тронуться в путь. От лекарств он отказывался, хотя, как говорили придворные, выглядел печальным и погружённым в свои мысли.
В дверях трапезной стояли Урсула и Жилонна. Они тоже с огромным любопытством слушали рассказ птицелова. Рамонтен заметил их и отметил про себя: «А брюнетка тоже недурна собой. На итальянку похожа. Странно, что такая видная девица состоит в прислугах. Другой сеньор давно сделал бы из неё наложницу. А может и так?»
— И вот, едва королевская свита выехала из Амьена, произошло страшное дело. Один из пажей, ехавших рядом с его величеством, случайно уронил копьё, и оно с лязгом ударилось о шлем одного из солдат. Король услышал этот звук и вдруг впал в безумие — выхватил меч и заколол пажа. А потом завопил: «Вперёд, вперёд на предателей!» и бросился на своих собственных рыцарей. Он пронзил насквозь бастарда де Полиньяка, ещё троих ранил и погнался за своим братом, благо, тот успел доскакать до леса.
— Ох, сохрани нас святая дева! — пробормотала Жилонна и перекрестилась.
Николетт тоже перекрестилась. Значит, всё-таки слушает, подумал Рамонтен.