— Король гонялся за за рыцарями, пока не сломал свой меч о чей-то щит, — продолжил он. — А потом королевский кастелян прыгнул на его величество сзади и крепко обхватил его руками. Тут и остальные подоспели, повалили короля наземь и скрутили. Он лишился чувств, и его отвезли назад в Амьен. Два дня он пролежал, как мёртвый, только по биению сердца лекари понимали, что жизнь ещё теплится.
— А сейчас? — вдруг спросила Николетт, подняв глаза от своей работы.
И Рамонтен даже вздрогнул от этого взгляда. Сколько он перевидал жизни, но впервые увидел столько сопереживания и доброты в женских глазах. Ангельская душа, именно за это соперничают два кузена, а вовсе не из-за телесной красоты, как может показаться.
— Милостью божьей его величество пришёл в себя на третий день. Сначала всем показалось, что рассудок полностью вернулся к нему. Король покаялся, назначил пенсии семьям убитых. Врачи уговорили его вернуться в Париж. И там он передал бразды правления своим дядям, герцогу де Бурбону и герцогу Беррийскому.
— Как? — воскликнул Окассен. — Значит, Карл Шестой больше не правит Францией?
— Официально он не отказывался от титула. Но сказал, что государственные дела ухудшают его здоровье, поэтому править пока не может. Он живёт в своём парижском особняке Сен-Поль, играет в теннис и охотится на уток.
— Храни его Господь, — со вздохом сказала Николетт. — Может быть, он отдохнёт и выздоровеет.
— Хотелось бы, мадам, — покачав головой, ответил Рамонтен. — Иначе Франции грозят большие беды. В дела правления всё больше вмешивается брат короля, Людовик Орлеанский, а тот спит и видит, как бы захватить трон. И королева Изабелла на его стороне.
— Почему? — удивлённо спросил Окассен.
— Может быть, это тоже не для ушей мадам, — понизив голос, ответил Рамонтен. — Но говорят, что брат короля и его жена — любовники.
— Вот гадость-то! — с омерзением воскликнул Окассен. — Тебе, действительно, не стоит слушать такое, Николетт!
— Я слышала, наша королева — страшная распутница, — сказала Урсула. — У неё куча любовников, не только брат короля.
— Откуда ты могла это слышать? — сердито спросил Окассен.
— Бродячий разносчик заходил в деревню, рассказывал, — пожав плечами, ответила Урсула.
— А ты только и горазда слушать всякие пакости, а потом переносить их в мой дом! — злобно проворчал Окассен. — Как говорят — грязная бочка воняет селёдкой!
И тут Николетт положила ладошку на его руку, и он мгновенно смолк. Даже выражение лица сменилось со злобного на смущённое и как будто слегка виноватое. Рамонтен подметил это и сказал сам себе: «Любопытно. Очень даже любопытно».
— Отчего же на короля напала эта странная хворь? — спросила Николетт.
— Говорят, он сильно испугался на охоте, когда озверевший олень побежал прямо на него, — ответил Рамонтен. — Но есть и другие толки — мол, королева подливает мужу в питьё ядовитое зелье, приготовленное из спорыньи.
Женщины снова перекрестились испуганно. Окассен бросил быстрый взгляд на Урсулу и снова обнял Николетт за талию. Рамонтен мог бы поклясться, выглядело это точь-в-точь как жест ребёнка, от страха прижимающегося к матери.
Чуть позже птицелов, а точнее, Рамонтен, отправился в церковь. Он сказала аббату, что ему нужно посмотреть приходские книги, так как он ищет свои корни, происходящие из этой деревни. Внимательно прочёл все списки рождений и браков, пока не отыскал предков Николетт по матери. Ни одного дворянина в роду, что, впрочем, неудивительно — откуда они у крестьянской девушки. Об отце Николетт нашлась только краткая запись — Лоранс Тюржи, сын Жана-Лоранса Тюржи, конюшего графа де Бребан из Гиени и девицы Катрин, урождённой де Мальсер.
— Ага! Де Мальсер! — пробормотал Рамонтен. — Значит, были-таки дворянские предки! Надо ехать в Гиень.
С чувством выполненного долга он отправился назад, в имение Витри, где как раз подавали ужин. Снова развлекал хозяев разными байками, ел мало, пил ещё меньше, только наблюдал и мотал себе на ус.
— Николетт, — сказал Окассен, когда покончили со сладким пирогом, — иди стели, глаза уже слипаются.
Она послушно взяла светильник и пошла наверх. Взбила на кровати солому и тюфяк, постелила чистые простыни. Когда пришёл Окассен, она сняла с него домашние сапожки из мягкой кожи, потом стала раздеваться сама.
— Ты запер дверь?
— Да, и ставни тоже.
Она расчесала волосы, принялась заплетать их на ночь в косы. Окассен прочитал молитву, потом подошёл сзади и обнял Николетт за талию.
— Идём скорее, не могу больше ждать.