Николетт сидела за шитьём и мечтала. Они уедут с Бастьеном в Венгрию. Он покажет ей чудеса, о которых рассказывал — огромный Дунай и скользящие по нему разноцветные лодки, зелёные горы и замки на живописных берегах озёр. Сладкие мечты окрашивали её щёки нежным румянцем. Казалось, она вернулась в прошлую весну, когда они с Бастьеном купались и тонули в любви.
А Урсула, наоборот, была бледная, вялая, словно больная. Тоже шила, сидя бок о бок с Николетт. Но то и дело рука её с иголкой бессильно падала на колени, и Урсула глядела в никуда застывшими глазами. Николетт несколько раз пыталась расспросить её, что происходит. Но Урсула словно догадывалась — сразу вскакивала и уходила то во двор, то в кухню.
Наконец, заговорила сама, выбрав момент, когда Окассен ушёл в конюшню.
— Николетт, если я тебя попрошу, ты мне поможешь?
— Конечно, — с готовностью ответила Николетт, — что у тебя случилось, подружка?
Несколько секунд Урсула прятала взгляд, потом сказала дрожащим голосом:
— Я взяла у повитухи сбрасывающее зелье. Сегодня выпью его. Но от этого бывает кровотечение. Если так получится, ты поухаживаешь за мной?
— Что это за зелье, зачем? — испуганно спросила Николетт.
— Неужто не понимаешь? Я забеременела. Ещё когда жила с ним. Не хочу рожать ублюдка. Вытравлю его.
В глазах Николетт отразился ужас, смешанный с тоской.
— От Анри или от Окассена? — спросила она.
Урсула опустила голову так низко, что волосы совершенно скрыли её лицо.
— От Окассена. Анри всегда выходил вовремя, чтобы не подложить мне такую свинью.
Она закрыла лицо руками и стала качаться взад-вперёд, громкими вздохами подавляя рыдания.
— Бедняжка ты моя! — с жалостью воскликнула Николетт. — Но зачем же травить? Неужели мы его не прокормим?
Урсула молчала, продолжая раскачиваться в страшном монотонном ритме. Николетт обняла её за плечи, прижала к себе.
— Не надо, умоляю тебя! Это такой страшный грех, хуже, чем убийство!
— Многие бабы делают это, особо те, кто не замужем, — хмуро ответила Урсула. — Кому нужен этот пащенок? Мне? Или ему?
— Все дети нужны Богу, — твёрдо произнесла Николетт. — Я бы никогда такого не сделала, клянусь!
— Ты даже повеситься хотела.
Николетт бросила шитьё в корзинку.
— Да, хотела. Потому что дурой была. Человек никогда не должен терять надежду, так и в церкви говорят. Идём, скажем Окассену.
— Нет! — с ужасом вскрикнула Урсула. — Ни за что я ему не скажу. Он меня убьёт на месте.
Она не соглашалась идти, сколько подруга ни упрашивала. Сорвалась с места и убежала в свою спальню. Пришлось Николетт самой беседовать с мужем. Услышав новость, он так и скривился от отвращения.
— Вот паскуда чёртова! Нагуляла с тем прохвостом из Гюи, а на меня сваливает!
— Окассен, как тебе не стыдно! — строго проговорила Николетт. — Разве ты не жил с ней?
— Ты всю жизнь будешь попрекать меня этим? — злобно огрызнулся он.
Но глаза его наполнились стыдом, как всегда, когда звучал хоть малейший намёк на его связь с Урсулой. И сама Николетт смутилась. Со стороны, наверное, выглядит так, словно она ревнует его. И зачем-то заступается за соперницу. Неестественная, грязная ситуация, как вообще всё, что происходит с ними. Николетт до сих пор не воспринимала Окассена, как своего мужа, он оставался для неё молочным братом или другом детства. В голову не приходило ревновать его.
— Я не попрекаю. Но это нехорошо, Окассен, не по-христиански. Она ведь ничего не просит. Мы должны защитить дитя, чтобы она не убивала его. Это же твоя родная кровь!
Он снова поморщился, потом взял Николетт за талию, притянул к себе.
— Я хочу детей лишь от тебя. Только их буду любить.
Николетт невольно вздрогнула. Она боялась даже думать об этом. Если это случится, все усилия Бастьена будут напрасны. А вдруг уже? Но она сдержалась, чтобы Окассен не догадался о её чувствах.
— Хорошо, что ты так думаешь, — мягко произнесла она. — Но твой долг — позаботиться о ребёнке Урсулы тоже. У многих сеньоров бывают внебрачные дети, Окассен. Все их содержат. Так положено.
Они вдвоём вошли в дом. Урсула сидела на кухне, беззвучно плача, чистила овощи.
— Эй, ты! — холодно произнёс Окассен. — Я обещаю содержать тебя и твоего ребёнка до конца жизни.
Она встала и, не глядя ему в глаза, пробормотала: «Спасибо, благослови вас Бог».
— Сделаешь выкидыш — отдам под церковный суд, как ведьму, — мрачно добавил он и снова ушёл во двор.
Выдалось несколько дней хорошей погоды, и Николетт с Урсулой пошли по грибы. Надели поверх обычных башмаков кожаные галоши, какие носят крестьяне, и бродили между деревьев. В лесу Урсула оживилась, стала улыбаться, чего давным-давно с нею не было, даже песню запела.