— А ты спал в это время с другими женщинами?
— Да ты что, Николетт? Как бы я смог?
В его голосе было столько искренности, что Николетт и не подумала усомниться.
— Я бы не сердилась, милый! Всё равно я вынуждена изменять тебе. А мужчинам это нужнее, они болеют, когда долго нет близости.
— Я заболею, если сделаю это не с тобой.
Лишь утолив желание второй раз, Николетт рассказала о беременности Урсулы и о странном поведении Окассена в дождливые дни.
— Он всегда был такой, — сказал Бастьен. — Все друзья в Суэзе потешались над его страхом темноты. Однажды мы с кузеном Альомом шутки ради заперли его в подвале. Он чуть не сбесился там от страха, даже обмочился, хотя было ему уже лет четырнадцать.
— Это не сумасшествие? — спросила Николетт.
Бастьен помолчал.
— Я знаю, о чём ты думаешь, Николетт. Нет, если человек здраво рассуждает, ведёт хозяйство, ходит в церковь, ни один лекарь не признает его сумасшедшим.
— А что сказал бы твой отец?
— Он сказал бы — психоз, то есть, душевная болезнь. Но это не значит, что человек недееспособный. Просто больной.
Ожидая возвращения Рамонтена, Бастьен жил в замке Суэз и каждый день ездил в Гюи. Николетт тоже приезжала ежедневно. Об их встречах знала только Мелинда. Она искренне полагала, что совершает благое дело — помогает несчастным влюблённым, которых насильно разлучили.
Гюи был в одной из обычных авантюрных поездок — то ли судился с кем-то, то ли грабил на дорогах. Он никогда не посвящал Мелинду в свои дела, даже не говорил ей, когда уедет или вернётся. Но она не опасалась, что муж станет гневаться из-за её помощи Бастьену и Ниолетт. Внешне Гюи держался дружелюбно с Окассеном. Но за глаза называл его «тупым спесивым щенком» и «жалким придурком».
— Он будет только рад насолить де Витри, — с беспечной улыбкой говорила Мелинда.
О, как она ошибалась! Вернувшись домой и узнав от жены, почему у коновязи стоят чужие лошади, Гюи хитро усмехнулся и немедленно послал человека в Витри. Конечно, позже Николетт поняла, почему он это сделал. Но не могла рассказать ни Мелинде, ни Бастьену, вообще ни одной живой душе.
Окассен влетел в замок, не сняв шпор, с обнажённым мечом в руке побежал по коридорам.
— Где они? — заорал он на Мелинду.
Из дальнего коридора Николетт узнала его голос. В ужасе вскочила на ноги. Собственно, Бастьен уж собирался уезжать. Они сидели одетые на краю кровати и разговаривали. Не хватило каких-то четверти часа!
— Беги! — крикнула Николетт. — Он ищет нас!
— Зачем мне бежать? — решительно ответил он. — Вот и хорошо, что он узнал. Значит, мечи и Бог рассудят нас.
— Где они, я вас спрашиваю? — орал Окассен, и Мелинда чуть сознание не потеряла от испуга. — Отвечайте, подлая сводница!
Но тут же сам услышал возглас Николетт в соседнем коридоре и со всех ног бросился туда. Мелинда в ужасе обернулась к Гюи:
— Остановите же его, Клеман! Он убьёт их!
Но Гюи лишь сделал небрежный жест рукой и захихикал, как гоблин.
Бастьен выбежал навстречу Окассену. Предупреждающе поднял меч:
— Стой, кузен! Давай поговорим!
Не ответив, Окассен бросился на него. Мечи ударились друг об друга сначала над головами, затем на уровне груди. Выпады становились всё чаще и яростнее. Как всегда, Окассен бешено атаковал, Бастьен искусно защищался. В узком коридоре клинки то и дело ударялись об стены.
— Кузен, не будь дураком! — крикнул Бастьен. — Ты обвенчался с Николетт против её желания. Она была моей законной невестой. И я всё равно добьюсь, чтобы она была моей.
— Чёрта с два она будет твоей! — завопил Окассен.
Он сделал обманный выпад вправо, а потом, как рысь, прыгнул влево, сшиб Бастьена с ног и пронзил ему бедро.
Николетт с рыданием бросилась к Бастьену. Окассен вытер меч краем плаща и убрал его в ножны.
— Помогите! — кричала Николетт, срывая голос. — Он истекает кровью!
Она хотела оторвать кусок ткани от своего подола, чтобы перетянуть ногу Бастьена. Но тут Окассен схватил её за руку и поволок за собой. Она не шла, а тащилась бессильно, словно тряпичная кукла.
— Отпусти! — кричала она. — Убей меня вместе с ним! Подонок, злодей, ненавижу тебя!
Он бросил её поперёк седла вниз лицом и так вёз до самого дома, точно пленную рабыню. Во дворе стащил с коня и снова поволок за руки по земле, к ужасу матери и слуг.
Николетт ослепла от слёз, оглохла от ужаса. Очнулась только, когда Окассен бросил её на кровать и повернул вверх лицом.
— Значит, вот зачем ты таскалась туда каждый день? Значит, ты всё это время изменяла мне, тварь, мерзавка?