— Не надо горячиться, дружок! — хитро прищурив свой единственный глаз, сказал Гюи. — Во-первых, ещё неизвестно, кто кого изрубит. А во-вторых, надо устроить дело так, чтобы не подставлять самого себя. Дайте ему вызвать вашу супругу из дома. Пусть он вывезет её из деревни. Мы должны поймать их с поличным.
— Да, но вдруг мы не догоним? — встревоженно спросил Окассен.
— Я со своими ребятами устрою засаду у каменного креста на дороге. И они прилетят прямо в мои тёплые объятия!
Гюи закончил с гнусной усмешкой:
— Знаете, какое наказание положено по закону за похищение чужой жены? Пожизненное заключение, вот так, любезный Витри!
Соблюдая осторожность, Бастьен не поехал к Николетт сам. Он послал девчонку из Суэза к Урсуле, якобы за лекарством от желудка. Девчонка принесла с собой письмо от Бастьена.
Окассен пристально наблюдал за Николетт. Погружённая в свою вечную апатию, она не замечала этого. По робкой улыбке, появившейся вдруг на губах жены, Окассен сразу понял, что она получила весть. И тут же отослал гонца к Гюи.
Засаду у каменного креста установили ещё до рассвета. А утром Николетт спросила мужа, можно ли ей сходить к вдове Марго, купить мареновой краски для тканей.
— Конечно, иди, — ответил Окассен. — Лекарь говорил, что тебе полезно гулять.
Он улыбался, как обычно, колко и хитро. Николетт, привыкшая к его усмешке, не придала этому значения. Надела тёплый плащ и шапочку с мехом, никаких вещей брать не стала, чтобы не вызвать подозрений. Бастьен купит всё, что ей понадобится. Главное — уехать подальше, пока дома не заметили её отсутствия.
Николетт шла обычным шагом, пока усадьба Витри не скрылась из виду, а потом побежала. Вся слабость её прошла, она чувствовала такой прилив энергии, что могла бы сейчас, кажется, добежать до самого Парижа.
Бастьен ждал её в том самом месте, где они встречались в свою благословенную весну. Он стоял под парой чёрных тополей, растущих у дороги, его люди укрылись в ближайшем леске.
— Любимый! — задыхаясь от быстрого бега, проговорила Николетт.
Бастьен быстро поцеловал её в губы и подсадил в седло, сам вскочил позади. Негромко свистнул. Шестеро всадников выскочили из леса и поскакали за ним.
Николетт в тревоге обернулась. Дорога и впереди, и позади была пуста. По времени Окассен не хватится её час, а то и дольше. За это время они успеют унестись очень далеко!
— Помоги нам, пресвятая дева! — прошептала Николетт, забыв, что о грешных делах нельзя молиться.
Она взяла горячую руку Бастьена и прижала к губам. Сердце безумно колотилось, но её нисколько не мутило. Впервые с начала беременности Николетт чувствовала себя так хорошо.
Но едва выехав за околицу, они услышали сзади топот копыт. Николетт обернулась и увидела четверых всадников. На первом развевался бурый плащ, который она сама сшила по осени. Окассен!
— У него мало людей! — закричал Шалон. — И лошади плохие. Мы оторвёмся!
Они, действительно, оторвались почти на половину лье. Скоро будет мост через реку, лихорадочно соображала Николетт. Надо проехать его и поджечь. Пока они найдут брод, мы скроемся в лесу… Но тут прямо в лоб Бастьену из-за каменного креста вылетели восемь всадников. Первым скакал Гюи с мечом наготове.
— Ах, чёрт! — в гневе выкрикнул Бастьен. — Засада!
Он рванул меч из ножен, но Николетт остановила его руку. Не сможет он биться в полную силу, когда она сидит впереди него, а стоит ей спрыгнуть — молодчики Гюи мгновенно перехватят её. И Окассен вот-вот будет здесь. Засаду и погоню готовили заранее, чтобы погубить Бастьена. Она не хотела увидеть самое худшее — его кровь на заснеженной дороге.
— Отпусти меня, милый. Я должна сойти, — тихо сказала она.
Она сама соскользнула с коня и пошла навстречу Окассену. Бастьен смотрел ей вслед, и его руки дрожали, точно с похмелья, во лбу пульсировала боль. Он бросил меч на дорогу перед Гюи. Ему уже всё было безразлично.
Окассен вёз её до дома, не говоря ни слова. Их встретили плачущие домочадцы — мадам Бланка и Жилонна рыдали в голос, Урсула тихо скулила, сжавшись в комок на полу.
«Наверное, он избил её», — с жалостью подумала Николетт. Что будет с ней самой, она не хотела даже представлять. Перед глазами стояло только лицо Бастьена.
— Что ж ты творишь, бессовестная! — закричала мадам Бланка. — Бога не боишься, ведь ты беременная!
— Не надо, матушка, — мрачно сказал Окассен. — Она не виновата. Это всё кузен, чтоб ему в аду сгореть, проклятому!
Николетт обернулась и влепила ему пощёчину — впервые в жизни. И он не ударил её в ответ. Зато ночью молча прижал к подушкам и подмял под себя. Николетт не сопротивлялась. Только повторяла, задыхаясь: