Окассен проснулся незадолго до рассвета и обнаружил, что жены нет с ним в спальне. Его так и обдало холодом от ужаса, что она что-то сотворила с собой. Но не успел он выйти из комнаты, как Николетт сама вернулась.
— Мне показалось, что у меня жар, — тихонько сказала она. — Я пошла вниз, выпила отвара и посидела в кухне, там не так душно.
Окассен обнял её и завернул в одеяло. Некоторое время они лежали тихо. Потом Окассен услышал, что Николетт еле слышно плачет.
— Что такое? — взволнованно спросил он. — У тебя болит что-то?
— Нет, — с трудом выговорила она. — Со мной всё в порядке. Поспи ещё.
Вскоре он заснул, а Николетт бодрствовала, глядя в темноту. Она не помнила, что и как делал с нею Гюи. Наверное, он, действительно, был намного обходительнее Окассена, потому что у неё ничего не болело. Кроме души, которая расплавилась от стыда и тоски. Николетт всегда хотела любить одного-единственного мужчину и принадлежать только ему. Почему же она вынуждена вести себя, как последняя шлюха?
«Наверное, прав был Окассен, когда говорил, что красота — грех, — думала она. — Чем же я провинилась с рождения, что получила этот греховный облик, эту несчастливую жизнь?»
Впрочем, страдания её были вознаграждены — на другой же день слуга Гюи передал ей через Урсулу письмо от Бастьена.
«Николетт! У меня нет времени рассказать тебе всё, что я передумал за эти дни. Знаю, что ты спасла меня. Маркиз де Гюи сказал, что помогает мне ради твоей дружбы с Мелиндой.
Пусть Бог благословит тебя, моя милая Николетт! Я точно знаю, что никогда у меня больше не будет такой любви, как к тебе. Клянусь, что всегда буду помнить тебя, а ты лучше не думай обо мне. Расти своё дитя, и пусть никогда не будет у тебя ни горестей, ни болезней.
Прощай навсегда.
Твой Бастьен де Суэз»
— Я узнал новость, которая утешит вас, матушка, — сообщил Окассен, вернувшись от дяди Ролана. — Ваш бесценный племянник сбежал из Брешана. Ему явно помог кто-то из друзей, потому что дверь в башню была отперта отмычкой, а около южной стены замка нашли следы трёх лошадей.
— Слава тебе, Господи! — воскликнула мадам Бланка. — Меньше греха будет на нашей совести, сын мой. Только бы его не поймали.
— Скорее всего, он уехал на родину, — сказал Окассен, покосившись на Николетт. — Думаю, он больше здесь не появится.
Николетт молчала. Лицо её было бледным, но спокойным.
Глава 14
Первое дитя
Вскоре после Пасхи приехал отец Рок со своим вечным сухим вареньем. Окассен немедленно усадил его пить сидр и болтать о новостях, сплетнях и слухах. Окна в трапезной были нараспашку — на дворе стояла чудесная тёплая погода, в воздухе носился аромат цветущих садов. Но Окассен жаловался, что за зиму пало много скота, да и посев вышел неудачный. Весь апрель лили дожди, пашни были вязкими, часть семян сразу сгнила в этой жиже. Плохой будет год, неурожайный.
— Даст Бог, не будет! — посмеивался монах, доверху наливая кубки сидром. — Вот у вас так чересчур большой урожай ожидается!
Он кивнул на Николетт и Урсулу, подававших на стол. Обе они были на сносях, особенно бросался в глаза живот Николетт. Едва ли не вдвое больше, чем у Урсулы, хотя та должна была родить на полтора месяца раньше.
Николетт и внимания не обратила но слова Рока. А Урсула покраснела и устремила на монаха такой пристальный и злобный взгляд, что тот перекрестился.
— Не смей так таращиться, ведьма! — рявкнул Окассен. — Пошла прочь отсюда!
И глядя в сторону, пояснил Року:
— Это она нагуляла летом, от одного из солдат Гюи.
— Ну-ну, — со смехом отозвался Рок. — Ты для Николетт это говоришь?
Шутка понравилась даже Николетт, и она рассмеялась.
— Ты ведёшь себя неприлично, — сказал ей Окассен.
Потом явился ещё и местный аббат, и мужчины продолжили застолье втроём. Окассен рассказывал Року, как Бастьен пытался украсть Николетт, попал в тюрьму, а потом бежал оттуда.
— Ничего не скажешь, шустрый парнишка! — усмехнулся Рок.
Николетт уже не слышала этого разговора. Подав на стол жаркое, пирог и закуски, они с Урсулой ушли во двор, где не слышно было грубого мужского смеха. Сидели на земляной скамье около сарая и наблюдали, как в спускающихся сумерках летучие мыши ловят мошкару.
— Знаешь, о чём я мечтаю? — спросила Урсула. — Чтобы проехал через нашу деревню всадник, но не рыцарь, а бедный трубадур. И чтобы он взял меня к себе на седло и увёз навсегда. Чтобы мы с ним ездили по разным городам и странам. Пусть бедные были бы, но любили друг друга.
Она замолчала. Вздохнула и прикрыла глаза. Наблюдая, как над лесом вдали темнеет небо, Николетт спросила: