— Мы уже окрестили ребёнка. Отец Рок сказал, когда роды такие тяжёлые, нужно сразу крестить.
Окассен кивнул и продолжил есть.
— Крёстными были я и Ноэль. Назвали Бланкой.
— Что? — крикнул он, вскочив с места. — Кто это придумал? Кто посмел… родовое имя — ублюдку?
Он побежал в трапезную и заорал так, что все сидящие за столом от испуга втянули головы в плечи.
— Матушка! Как вы допустили! Как позволили назвать родовым именем эту… эту… дочку прислуги?
— Так ведь все знают, что это твоё дитя, — пролепетала мадам Бланка. — Это Николетт предложила…
— Николетт? — яростно выкрикнул он.
И тотчас осёкся, столкнувшись взглядом с женой. Махнул рукой и пробормотал:
— А, наплевать! Мне нет дела ни до этой шлюхи, ни до её отродья!
Глава 15
Бедный трубадур
Наступил август. Восемь месяцев прошло с тех пор, как Николетт в последний раз видела Бастьена. Образ его не уходил из её памяти, но становился всё менее живым, всё больше затягивался дымкой мечты.
Сын Окассена и Николетт уже начал улыбаться. Он родился в срок, и был настоящим подарком судьбы — большой, красивый и абсолютно здоровый ребёнок. Мадам Бланка, помнившая младенческие личики своего сына и невестки, утверждала, что мальчик вышел лицом в Николетт, а девочка Урсулы — в Окассена.
— Может, лучше, что на него похожа, — равнодушно говорила Урсула. — А то и содержать девчонку отказался бы. И притом, разве это красиво — чёрные волосы, как у меня?
«Да ничего на свете красивее нет», — думала Николетт, вспоминая, как пальцы её скользили по чёрным кудрям Бастьена. Но она тотчас запрещала себе вспоминать. Нельзя мечтать о грешном, нужно радоваться тому, что посылает Господь.
А он был милостив к ней. Родила без особых страданий, за пять часов, дитя прекрасное, и сама здорова. Уже через два дня после родов она была на ногах, и как всегда, хлопотала по дому — готовила, шила, ткала. А Урсула месяц пролежала в постели, думали, вообще не поднимется. И до сих пор она была тощая, бледная, страдала головокружением и обмороками.
Первый месяц Урсула ещё пыталась сама кормить девочку, но молока у неё было мало, и ребёнок постоянно кричал от голода. Благо, вскоре родила Николетт, и Господь послал ей ещё одну милость — немыслимое количество молока, которого с лихвой хватило бы на тройню. Николетт стала кормить обоих младенцев — и своего маленького Робера, и девочку Урсулы. И спали дети в одной колыбели — так удобнее было за ними присматривать.
Робер не требовал особого внимания. Он никогда не плакал зря, прекрасно ел, крепко спал. А девочка Урсулы ревела без причин целыми сутками, доводя всех обитателей дома до отчаяния. Иногда от плача у неё начинались конвульсии, всё тельце сотрясалось в судорогах.
— Не получая ли это болезнь, Господи? — испуганно говорила Николетт.
— Нет, — объясняла мадам Бланка. — У Окассена тоже так было. А как сидеть начал — прошло. Твоя матушка хорошо понимала в детских хворях, она говорила — от тяжёлых родов такое.
Мадам Бланка питала странную привязанность к дочке Урсулы, хотя старалась это скрывать. Нехорошо любить внебрачное дитя больше законного наследника. Но страшные роды Урсулы слишком напомнили мадам Бланке собственные страдания, а болезненный младенец невероятно похож был на её сына.
Сам Окассен не разделял чувств матери к маленькой Бланке. Он вёл себя так, словно этого ребёнка не существует. Лишь когда девочка ревела часами, ворчал сквозь зубы:
— Вот мерзкое создание!
Сына, наоборот, обожал — таскал его на руках, целовал, с гордостью показывал гостям. Когда Николетт кормила Робера грудью, Окассен смотрел на неё благоговейно, как на мадонну. Но стоило ей взять на руки маленькую Бланку, Окассен морщился и уходил из комнаты.
Она уже не возмущалась и не сердилась из-за его поведения. Давно поняла — он любит людей, как волк овец. Только чтобы сожрать, насытить свой плотский голод, самолюбие или тщеславие.
Николетт не позволяла гневу и тоске терзать свою душу. Она посвящала всё время детям — кормила, пеленала, укачивала. Колыбель стояла в её спальне, и Николетт была рада, что под этим предлогом удалось временно выселить Окассена вниз. Она сказала, что младенцы помешают ему спать, а ей самой послеродовые крови ещё не позволяют исполнять супружеский долг.
Окассен вернулся с охоты и застал дома одну Николетт. Мадам Бланка отправила служанок на реку стирать бельё и сама пошла с ними, чтобы надзирать за работой.
— Ты голодный? — спросила Николетт. — Я не думала, что ты так рано вернёшься. Только суп успела сварить. Но если хочешь, я тебе сделаю ещё яичницу с салом.