— Сделай, — согласился он, бросая на скамью у очага свою добычу — зайца и двух куропаток. — Умираю, есть хочу. Только сначала помоги мне ополоснуться.
Они вышли во двор. Николетт принесла ведро воды и стала поливать ему ковшом голову и плечи.
— Видел оленя, — рассказывал Окассен. — За Серым болотом. Надо бы выследить его завтра.
Николетт подала ему полотенце и вернулась в дом. Отнесла в трапезную миску супа и хлеб, а сама занялась яичницей. Настроение у неё было лёгкое, запах спелых яблок из сада будил спрятанные глубоко внутри приятные мысли.
И вдруг за стеной раздался громкий вскрик Окассена. Николетт в испуге вбежала в трапезную. Он сидел в кресле, поджав под себя ноги, и лицо его было перекошено от ужаса.
— Что с тобой? — спросила Николетт.
Он вытер со лба пот. Пробормотал, с трудом выговаривая слова:
— Крысы… такие громадные… три штуки… Они проскочили прямо у меня под ногами.
— Здесь, в трапезной? — удивилась Николетт. — Я никогда не видела здесь крыс. Тут же всегда сидит Мину.
Она кивнула на свою серую кошку, спавшую в корзинке у очага.
— Они были здесь. Клянусь! И такие огромные, величиной больше, чем твоя Мину!
— Я не знала, что ты боишься крыс, — пожав плечами, сказала Николетт и вернулась на кухню.
Не успела она переложить яичницу на тарелку, как Окассен снова закричал. Прибежав, Николетт увидела, что он с ужасом смотрит на пол.
— Боже милостивый, да что с тобой! — воскликнула Николетт. — Ты даже хлеб уронил!
— Опять они, — сдавленно проговорил он.
Левая бровь у него странно подёргивалась, в глазах было незнакомое выражение — как будто он не узнавал знакомой с детства комнаты. Николетт обошла все углы. Нигде не было ни нор, ни щелей. Ей стало не по себе. Выдумывает он или ему, правда, мерещится то, чего нет? Она краем глаза посмотрела на мужа. Он спокойно хлебал суп, и лицо у него вновь стало обычным.
Наверху заплакал младенец. Николетт узнала голос Робера. Он всегда кричал звонко, в отличие от маленькой Бланки, голосок которой был пронзительным и вместе с тем хрипловатым. Николетт бросилась было на крик, но Окассен ухватился за её передник.
— Не уходи! Не бросай меня тут одного! Ты уйдёшь, и крысы снова выбегут!
Опять на его лице появилось это странное выражение. Почти так же менялось его лицо в детстве, когда его мучили ночные кошмары. Николетт охватил непонятный страх, к горлу подкатила тошнота. Она произнесла как можно спокойнее:
— Я недолго там буду. Перепеленаю Робера и сразу приду. Слышишь, он плачет?
— Он сейчас перестанет. Сядь со мной рядом, Николетт.
Она села. Крепко держа её за запястье, Окассен быстро заговорил:
— Я давеча видел очень дурной сон. Я проснулся и даже хотел бежать к тебе, но побоялся разбудить детей.
Вот в чём дело, поняла Николетт. Снова ночные кошмары, а он спит один. Надо оставлять ему на ночь не свечу, которая быстро сгорает, а масляную лампу.
— Успокойся, милый братец, — терпеливо сказала она, погладив его по щеке. — Зачем думать о снах? Сны — это неправда. Давай, ешь, пока похлёбка совсем не остыла. А мне надо перепеленать малыша.
— А тебе снятся сны, Николетт? — спросил он.
— Нет.
— Послушай, что приснилось мне — огромные нетопыри, страшные, как дьяволы. Они гонялись за мной по лесу, а там было темно… Помнишь, Бастьен рассказывал, что у него на родине водятся нетопыри, которые пьют человечью кровь?
— Нет, — твёрдо сказала Николетт. — Ничего я не помню. Мне надо к ребёнку, а ты ешь спокойно и не морочь мне голову.
Яблоки в этом году уродились замечательные — крупные, спелые, без единой червоточинки. Слуги собирали их и сразу складывали в корыта, чтобы подготовить для сидра. Николетт вышла во двор с маленьким топориком и собралась уже рубить яблоки, как вдруг услышала голос Урсулы. Тв смеялась, а Николетт так давно не слышала её смеха! Пожалуй, с тех пор, как подруга поняла, что беременна.
Оглянувшись, Николетт увидела, что Урсула стоит одна напротив дворового колодца. Смеётся и разговаривает сама с собой.
— Правда? Ты не обманываешь меня?
Помолчала немного и снова воскликнула удивлённо:
— Вы никогда раньше не предсказывали мне хорошего. Только всякую дрянь.
И после короткой паузы снова:
— Как бы я хотела, чтобы это сбылось!
Николетт поняла, что Урсула снова разговаривает с голосами. Ей снова стало не по себе, как когда Окассен пугался несуществующих крыс. Что это такое? Порча, колдовство или, как говорил Бастьен, душевная болезнь?