— Защити нас, пресвятая дева, — прошептала Николетт и перекрестилась.
И тут же услышала, как Урсула вскрикнула сердито:
— Как я могу забыть, если это сильнее меня?
Николетт не выдержала. Хотела пойти в дом, взять склянку со святой водой и побрызгать на Урсулу. Но в этот момент ворота открылись, и во двор вошёл незнакомый юноша, ведущий в поводу серого коня. Одет незнакомец был бедно, но чисто, и по благородной моде — в кафтан с двойными рукавами и тёмно-красные штаны. И его волнистые русые волосы были подстрижены, как у рыцаря или рыцарского оруженосца — спереди покороче, сзади падали до плеч. Но меча у юноши не было, а за плечами висела лютня в вышитом чехле.
— Благослови вас Бог, мадам, — поклонившись, сказал он. — Меня зовут Дамьен Маризи, и я, милостью божьей, трубадур и поэт. Не хотите ли вы и ваш супруг послушать песни, лэ и баллады?
— Проходите в дом, сударь, — вежливо отозвалась Николетт. — Матье, напои коня и задай ему овса. Идёмте, мессир Маризи, скоро мы подадим ужин.
Окассен тоже отнёсся к трубадуру доброжелательно. Усадил с собой за стол, налил вина и стал расспрашивать, что делается на белом свете. Маризи отвечал спокойно и любезно. Вообще Николетт заметила, что в нём был какой-то чистый внутренний свет. Этим он напоминал Бастьена, даже улыбался похоже — искренне и ласково.
— В Руане поймали страшного злодея, — рассказывал Дамьен. — Он убивал припозднившихся женщин. Причём, не ради грабежа или насилия, он уродовал им лица ножом.
— Экий нелюдь! — ужаснулась мадам Бланка.
— А в Париже изловили алхимика, который отрезал головы крысам и пришивал их к телам кошек. И такое животное оставалось живым, питалось и даже плодилось.
— Святый Боже! — воскликнула Николетт.
— Надеюсь, его сожгли? — спросил Окассен.
— Конечно, мессир де Витри, ведь это несомненно, колдовство.
Заметив, что Окассен побледнел, и бровь у него задёргалась, Николетт быстро проговорила:
— Теперь спойте нам что-нибудь, мессир Маризи!
Дамьен с улыбкой кивнул, достал из чехла лютню и заиграл. Мелодия звучала нежно, как плеск лесного ручейка, и голос у трубадура был красивый. Но Бастьен пел лучше, подумала Николетт. Она тотчас заставила себя отвести взгляд от пальцев, изящно перебирающих струны. И вдруг заметила, что Урсула, стоящая в дверях, улыбается Дамьену, и глаза её необычно искрятся. Трубадур тоже видел это и неприметно улыбался Урсуле.
«Боже мой! — с радостью подумала Николетт. — А ведь это её давняя мечта — бедный трубадур!»
— Ну, я думаю, спать пора, — объявил Окассен.
Он поднялся наверх вместе с Николетт и молча наблюдал, как она поправляет на колыбели ткань, которой завешивала младенцев от вечерней мошкары.
— Знаешь, я сегодня лягу с тобой, — сказал он. — Этот музыкант навёл на меня тоску своими балладами. А ты ведь уже ходила в воскресенье к мессе, значит, очистилась.
Николетт посмотрела ему в лицо. Он был спокоен, даже улыбался слегка.
— Хорошо, — смущённо проговорила она. — Тогда давай перенесём детей к Урсуле, а то они тебе спать не дадут.
Они вдвоём осторожно перенесли колыбель. Урсула ещё была внизу — стелила Дамьену на лавке в трапезной. Они увлечённо болтали и смеялись.
— Эй, ты! — крикнул Окассен. — Иди спать, дети сегодня будут у тебя.
— Сейчас, — не глядя на него, отозвалась Урсула.
— Не сейчас, а иди немедленно! — раздражённо приказал Окассен.
Видно было, что он разозлился, и его самого это смущает. И Николетт коснулось изнутри неприятное чувство. Как будто она приревновала Окассена из-за того, что тот ревнует Урсулу к трубадуру.
Едва они легли в кровать, Окассен задрал на Николетт рубашку до самых плеч и сразу сунул руку ей между бёдер. Его пальцы двигались так, словно он разламывал апельсин на дольки. Николетт стиснула зубы.
— Я так соскучился по тебе, — прошептал Окассен, целуя её то в губы, то в шею. — Наконец-то…
— Только не трогай соски, пожалуйста, — попросила она. — Боюсь за молоко.
— Конечно, любовь моя. Скажи мне, что тебе нравится больше всего, я это сделаю. Ну, как бы ты хотела?
«Никак», — подумала Николетт. Но вслух ответила:
— Я ничего не понимаю в этих вещах. Делай, что нужно тебе.
Несколько минут он целовал её плечи, живот и грудь. Потом сказал слегка смущённо:
— Один друг говорил мне, что все женщины любят вот такое…
Он сполз ниже, и Николетт почувствовала его поцелуи в самом низу живота. «Один друг» — это, конечно, маркиз де Гюи, больше никто из знакомых Окассена не стал бы болтать на такие темы.