— А пойдёмте, мессир Окассен, потанцуем? — вдруг сказала Урсула с непривычной для неё смелостью.
— Пойдём! — тотчас согласился он.
Гости восторженно захлопали, а кто-то из парней крикнул: «Да здравствует Витри!». Окассен с Урсулой танцевали в середине большого хоровода и оба хохотали от восторга.
— Пойдёмте и мы с вами, мадам, — проговорил над ухом Николетт знакомый нахальный голос.
Она не успела возразить, Гюи схватил её за запястье и повёл к танцующим.
— Вы сегодня просто изумительно красивы, — сказал он ей. — Я до сих пор не забыл нашу дивную ночь. А вы помните?
Николетт промолчала. Отвернувшись от Гюи, наблюдала, как Урсула в танце потянулась к Окассену и что-то сказала ему на ухо. И он с довольным видом засмеялся, тряхнув волосами.
— Да-да, — насмешливо проговорил Гюи, проследив за взглядом Николетт. — Он лишил вас чести и счастья, а теперь бесстыдно держит дома наложницу. Но мы-то с вами понимаем смысл этой фальшивой свадьбы.
— Прекратите, господин маркиз, — сдавленно сказала Николетт.
— Подарите мне ещё десять ночей, — склонившись к уху Николетт, сказал Гюи. — И я навсегда избавлю вас от этого злобного щенка. Подумайте, милая! Всего десять ночей! Вы благополучно овдовеете и сможете уехать к своему возлюбленному.
Николетт вырвала у него руку и ушла в дом. Гюи посмотрел ей вслед с шельмовской ухмылкой.
Окассен догнал её на крыльце.
— Ты куда?
— Скажу, чтобы подавали сладкое, — ответила она, не глядя ему в лицо.
— Зачем ты танцевала с Гюи? — сердито спросил он. — Я не разрешаю тебе танцевать ни с кем, кроме меня.
— Но ты же танцевал с Урсулой, — устало отозвалась она. — Почему мне нельзя?
— Потому что мне это не нравится. Я запрещаю. Ты поняла?
Он повысил голос, и Николетт оглянулась — не услышал ли кто. Только Гюи смотрел издали и усмехался.
— Хорошо, я больше не буду. Дай, я пройду на кухню.
Господа вернулись в дом к десерту — сладкому пирогу, бланманже и фруктам. Слуги продолжили угощаться и танцевать во дворе. Потом кузен Альом высунулся в окно и закричал:
— Там через костёр прыгают! Пойдёмте смотреть!
Все побежали гурьбой. А Николетт загасила огни в трапезной, чтобы не случилось, не дай Бог, пожара, и всего с одной свечой пошла наверх, проведать детей. С ними оставили тринадцатилетнюю девчонку, сестру конюха Матье, разрешив ей пригласить подружку. Николетт покормила младенцев, приложив их к груди одновременно. Робер наелся быстрее и заснул прямо на руках у Николетт. Бланка дольше впивалась в сосок, словно никак не могла насытиться. «Бедное создание», — подумала Николетт, глядя на девочку. — «Не нужна ни отцу, ни матери».
Со двора неслись радостные визги, хохот, нестройное пение. Николетт выглянула в окно и увидела, что Гюи прыгает через костёр, держа на руках Мелинду. Подражая ему, Альом тоже подхватил свою жену и прыгнул, но промахнулся и угодил сапогом в костёр, чем вызвал ещё больше криков и смеха.
Николетт затворила окно, перепеленала детей и пошла вниз. У подножия лестницы едва не упала, споткнувшись обо что-то тёмное. Поднесла свечу и взвизгнула от ужаса — на полу в луже крови лежала Урсула.
— Помогите! Помогите! — дико закричала Николетт.
Народ со двора толпой хлынул в дом. Принесли факелы. Дамьен и Окассен подняли Урсулу с пола.
— Она живая! — крикнула Николетт, потрогав пульс на шее подруги.
Урсула была ранена в двух местах. Между лопаток — порез, словно от острия кинжала, затылок разбит чем-то тяжёлым. Пока Николетт и мадам Бланка осматривали Урсулу, гости топтались вокруг и шумно переговаривались.
— Неужто помрёт?
— Кто ж её так?
— И когда успели?
Николетт закричала, перекрывая этот шум:
— Уходите все во двор! Дамьен, неси её в спальню! Жилонна, воды, полотна, живо!
Когда Урсулу уложили на кровать, Николетт сама раздела её и внимательнее изучила раны. На спине был неглубокий порез, затылок разбит, но не до кости. Николетт обмыла пораненные места крепким вином и перевязала. Урсула уже пришла в себя и плакала не столько от боли, сколько от испуга.
— Кто же это сделал, детка? — спросила её мадам Бланка.
— Я не знаю. У меня подол платья оборвался, я зашла в дом, чтобы подшить его. И тут меня ударили по голове. Было темно, я никого не видела.