Мадам Бланка, расчувствовавшись, заплакала. Альом весело воскликнул:
— Эх, какой замечательный человек наш Бастьен! Он никогда не помнил зла.
— Какого зла? — раздражённо спросил Окассен. — Мы с ним были, как родные братья. Но из-за женщины и братья ссорятся.
— Женщина есть западня и зло, — поучительно сказал аббат. — А что в ларце?
Николетт принялась доставать подарки, и каждый из них вызывал общий возглас восторга. К вещам были приложены записочки, для кого это. Мадам Бланке предназначалась ковровая шаль изумительной красоты, аббат сказал, что она, несомненно турецкой работы — такие ценятся дороже всего. Дяде Ролану и Альому были присланы кинжалы дамасской стали, Окассену — немецкий самострел, какого не было, наверное, у самого графа. Бастьен не забыл даже Урсулу, прислав ей золотой браслет с жемчугом.
На дне ларца обнаружился маленький футляр из алого бархата с запиской «Николетт де Витри». Окассен выхватил его из рук жены, сам открыл. Внутри оказалось золотое кольцо в виде оливковой веточки с ягодками из крошечных рубинов. Николетт взяла его и обнаружила на кольце надпись, сделанную мельчайшими буквами: «Bocsáss meg».
— Это не по-французски, — удивлённо сказала она.
Окассен взял у неё кольцо.
— И не по-латыни, — хмурясь, проговорил он.
Аббат, знавший немного греческий и итальянский, отметил, что надпись сделана не на этих языках.
— Наверное, Себастьен велел написать на своём наречии, венгерском, — сказал он.
Окассен протянул кольцо Лайошу и попросил прочесть, но венгр только ухмыльнулся.
— Мы букв не разумеем, господин.
С великой неохотой Окассен вернул колечко жене. Она надела его на палец и захлопотала, разогревая ужин для Лайоша и Миклоша. Потом аббат и Альом распрощались, венгров устроили на ночлег в комнате для слуг, а домочадцы отправились спать.
Николетт проверила детей и вошла в свою спальню. Окассен неподвижно стоял посреди комнаты, глядя в одну точку. Николетт молча расстелила постель, взбила подушки. За всё это время он даже не шевельнулся. Но она даже не замечала его, так радостно было у неё на сердце. Она сняла с Окассена сапоги, разулась сама, погасила все свечи, кроме одной.
— Я знаю, он нарочно это сделал, — вдруг сказал Окассен.
— Что? — отсутствующим тоном спросила Николетт.
Она сняла платье и, сидя в кровати, заплетала на ночь волосы.
— Он нарочно написал на кольце что-то для тебя.
— А разве я понимаю по-венгерски? — всё так же равнодушно ответила она.
На губах её играла лёгкая улыбка, глаза были полны нежности.
— Откуда мне знать, может, он научил тебя? — с тревогой спросил Окассен.
Он разделся и лёг к Николетт под одеяло.
— Почему ты улыбаешься?
— Просто так.
Она трогала колечко на пальце и чувствовала, как снова врывается в её душу тёплый ветер из той волшебной весны, аромат луговых трав, щебет птиц под облаками, которые любовались сверху ею и Бастьеном.
— Я знаю, ты о нём думаешь. Не смей улыбаться! — крикнул Окассен. — Я тебя сейчас так тресну, что разучишься улыбаться навечно!
Николетт очнулась от его крика. Приподнявшись, задула последнюю свечу. И сказала тихо:
— Не кричи, пожалуйста. Детей разбудишь, и матушка услышит.
— Мне наплевать! Я не позволю себя унижать, слышишь ты, дрянь!
Он крепко схватил её за плечи, тряхнул, но не ударил. Николетт проговорила тихо:
— Послушай, давай не будем ссориться. Что на тебя нашло? Ведь его здесь нет.
Окассен тяжело дышал, но отпустил её и лёг рядом. Руки его быстро скользнули к ней под рубашку, он жадно гладил её и целовал так сильно, словно кусал. Николетт закрыла глаза, снова потрогала колечко на пальце и порадовалась, что в спальне темно, и Окассен не видит её улыбки.
«Я буду представлять, что это ты, Бастьен. Не буду обращать внимания на его злость и грубость. Я знаю, что ты думаешь обо мне, и понимаю, что написано на кольце, хотя и не знаю твоего языка», — сладко жмуря глаза, думала она.
Чувствуя её покорность, Окассен стал ласкать её нежнее, и теперь Николетт уже не так сложно было вообразить, что она лежит в объятиях Бастьена. Она настолько погрузила себя в эти мечты, что стала отвечать на поцелуи. Даже положила ладонь на то, до чего никогда прежде не дотрагивалась, погладила дрожащими от желания пальцами.
— О! — пробормотал Окассен. — С каких пор ты стала такой бесстыдницей?
Непонятно было, понравилось ему это или испугало. Николетт словно не слышала его. Продолжала мысленно разговаривать с Бастьеном: «Почему ты не приехал за мной, когда бежал из Брешана? Прокрался бы ночью, перелез бы через ограду. Я уехала бы с тобой в одной рубашке и босая. Ведь кроме тебя, я не полюблю больше ни одного мужчину. Ни с кем не будет мне любовного блаженства».