Окассен целовал её живот, спускаясь всё ниже, пока Николетт не задрожала в сладостной истоме. С губ её сорвался тихий стон. Никогда прежде Окассену не удавалось вырвать у неё это свидетельство счастья. Больше того, она сама обняла его за талию, сама повлекла к себе, обвила ногами. И почти сразу вскрикнула и задрожала, от чего тотчас истёк его сок. Тяжело дыша, Окассен прижимал Николетт к себе и целовал, повторяя:
— Как я тебя люблю! Как люблю!
«Теперь я всегда буду представлять, что это ты, Бастьен, — мысленно сказала она. — Прости, что я вынуждена так делать. Хоть легче будет выносить эту пытку».
Глава 17
Тот самый рыцарь
Прошло восемь месяцев с тех пор, как Николетт получила удивительный подарок из Венгрии. За это время не случилось ничего страшного из того, что пророчил аббат Лебен — ни саранчи, ни засухи. И дети рождались исправно. Родился первенец у кузена Альома и третий ребёнок у маркиза де Гюи. Урсула родила вторую дочь, а Николетт — второго сына.
Мальчик появился на свет в начале сентября. Как и старший брат, он был крупным, красивым и здоровым ребёнком. Роды снова прошли у Николетт легко, и молоко лилось рекой.
— Видимо, на вашем браке — благословение небес, — умильно улыбаясь, говорил аббат на крестинах.
Окассен весь сиял от счастья и ходил, гордо задрав подбородок. Он обещал, что у него будут одни сыновья, и не уронил своей мужской чести. Хвалился этим перед каждым, даже перед слугами и крестьянами. Слыша это, мадам Бланка охала:
— А земли-то у тебя много ли для сыновей, глупенький?
— Ничего! Они добудут себе земли в славных сражениях! — ответил он, таская на руках младшего сына.
Он назвал его Дени, в честь святого покровителя французского рыцарства.
Старшие дети к этому времени уже научились ходить. Робер ковылял, держа за палец кого-нибудь из родителей. Бланка, дочь Урсулы, настойчиво пыталась ходить сама, вырывая ручонку от взрослых. Более того, она пыталась бегать, падала, разбивала коленки о каменный пол или землю во дворе, дико ревела, но не оставляла попыток побежать. В девять месяцев она заговорила, а к осени болтала уже как трёхлетний ребёнок. Робер говорил только «мама» и «нет».
— Мальчики всегда позже начинают говорить, — утверждала мадам Бланка. — Николетт тоже в девять месяцев заговорила, а Окассен до двух лет молчал.
— А бабы все болтливее мужчин, — смеялся Окассен.
Он сажал Робера к себе на спину и бегал с ним по двору, от чего малыш восторженно визжал. Маленькой Бланке такого счастья не перепадало, Окассен по-прежнему не обращал на неё внимания. Лишь спрашивал, морщась:
— Кто там воет? Опять это мерзкое создание?
А мерзкое создание было точь-в-точь на него похоже, теперь это видели все, не только мадам Бланка. Девочка даже головой встряхивала, откидывая волосы, так же, как Окассен, и подобно ему кривила рот, когда пугалась или злилась. Впадая в ярость, она била маленькими ручонками любого, кто оказывался рядом — бабушку, Николетт, мать, отчима.
Из-за этого Окассен и заговорил с ней впервые. Увидел, что Бланка ударила Робера и прикрикнул на неё:
— Не смей трогать его, дрянь!
Бланка в ответ ударила его кулачком в коленку и злобно ответила:
— Сам дрянь!
Хорошо, что при этом было много народу. Николетт, мадам Бланка, аббат и Дамьен Маризи расхохотались хором. И гнев Окассена погас, не успев разгореться. А Николетт взяла девочку за руку и строго сказала:
— Так нельзя говорить с отцом! Ну-ка, скажи — простите.
Из всех взрослых Бланка по-настоящему слушалась только Николетт. Поэтому повторила, сердито глядя на Окассена:
— Простите.
Мадам Бланка подхватила её на руки и расцеловала.
— Умница детка! Она будет красивая, когда вырастет. Эта моя порода, мы все, Суэзы, светловолосые и красивые.
Окассен только вздохнул и отвернулся.
А Урсула совсем не занималась Бланкой. Она от рождения не любила эту девочку, а сейчас и вовсе отдавала всё внимание младшей дочери. Бланка по-прежнему оставалась на попечении Николетт. Получалось, что теперь молодой хозяйке Витри приходилось заботиться о троих детях. Но это не тяготило Николетт. Наоборот, малыши помогали ей забыть о горестных мыслях, которые возникали при каждом взгляде на кольцо в виде оливковой веточки. От Бастьена больше не было вестей.
— Через неделю в Орлеане состоится большой осенний турнир, — сообщил Окассен, вернувшись от графа де Брешан. — Мне тоже нужно ехать. Начисти мои парадный доспехи, Маризи!