— Возьми меня с собой, — робко попросила Николетт.
Окассен задумался на минутку. Потом спросил:
— А дети?
— Дени я могу взять с собой. А за Робером и Бланкой присмотрит Урсула.
Окассен проворчал сквозь зубы, что не доверяет «этой ведьме». Но его одолевал соблазн показать всему свету, какая у него красивая жена. И ему весьма польстило, что Николетт не хочет с ним расставаться.
— Хорошо, ты поедешь со мной! — объявил он.
— Что за глупость вы выдумываете, дети! — возмутилась мадам Бланка. — Разве у нас есть деньги на путешествия? К тому же, на турниры принято одеваться по моде, и Николетт не сможет надевать туда свои обычные платья. Они слишком простые для таких праздников.
— Но ведь я нигде никогда не бывала, матушка! — возмутилась Николетт. — Денег у нас вечно нет. Неужели я никогда не увижу света?
— Моя жена поедет со мной! — сердито воскликнул Окассен. — Я попрошу пару платьев у жены кузена Альома.
— Ах, Господи! Чтобы они потом сплетничали, что мы совсем нищие? — с горечью сказала мадам Бланка.
Но Окассен настоял на своём, привёз для Николетт платья. Она два дня просидела с ними, выпуская в длину и ушивая в талии — жена Альома была ниже ростом и гораздо полнее.
В путь отправились маленьким отрядом. Впереди Окассен и Дамьен Маризи, за ними — Николетт и мадам Бланка. В хвосте ехал Матье на старой пегой кобыле, за спиной у него сидела его сестра-подросток. Девчонку слегка приодели, чтобы она сошла за горничную. На самом деле, мадам Бланка и Николетт всю жизнь обходились без горничных — сами одевались, причёсывались, стелили постели. Но показывать этого людям не следовало.
Николетт уложила Дени в корзинку, которую приторочила к седлу впереди себя. В дороге она кормила и пеленала его, не сходя с лошади. Благо, не было дождей, и путешествие казалось Николетт прекрасным. Голубое небо, тёплый ветер, леса в золотой осенней листве. Она чувствовала такую лёгкость в сердце, что всю дорогу напевала песенки. Иногда Окассен начинал подпевать ей.
— Что за странные песни вы поёте? — спросил Дамьен. — Сколько я ездил по свету, никогда таких не слышал.
— Так мы сами их сочинили в детстве! — весело отозвался Окассен. — Зимой сидели у очага и от нечего делать складывали стишки.
— Ты придумывал слова, а я мелодию, — отозвалась Николетт.
Странное чувство охватило её при этом воспоминании. Раньше такую светлую и сладкую печаль она испытывала, лишь когда думала о Бастьене. Видимо, Окассен тоже почувствовал что-то похожее, потому что обернулся и протянул ей руку. Николетт взяла её, и они долго ехали так, соединив ладони.
Окассену пришлось снять три комнаты в доме орлеанского купца. Мадам Бланка снова сокрушалась о лишних расходах.
— Если б ты поехал с одним оруженосцем, то мог бы ночевать просто в шатре!
— Не волнуйтесь, матушка, — ответил он. — Я продам самострел, который прислал мне кузен. Это дорогая вещь, для богатых людей, а нам деньги нужнее.
Так он и сделал, и часть вырученных денег потратил на модную шляпку для Николетт — с расшитым козырьком и застёжкой под подбородком.
— Здесь многие дамы такое носят, я видел.
До начала турнира Окассен, Николетт и мадам Бланка отправились на рынок. Поехали на двух лошадях, Окассен вёз за спиной жену, Дамьен — старшую хозяйку. Узкие улицы кишмя кишели народом. Николетт, как зачарованная, любовалась островерхими крышами, башенками, фигурными флюгерами и балконами, на которых развевались цветные ленты.
— Как же здесь… — восхищённо проговорила она.
— Красиво? — отозвался Окассен.
— Да, удивительно…
Душа Николетт была переполнена красками, звуками и запахами. Казалось, ожили её мечты, которыми наполнил её воображение Бастьен. Именно это представляла она себе, когда мечтала о жизни в дальних краях. А увидев торговые ряды, бескрайние, как море, Николетт просто захлебнулась впечатлениями.
Окассен вёз её через густую толпу, мимо прилавков с сафьяновыми туфлями, сверкающей медной посудой, серебряными зеркалами. Здесь продавалось всё, что только может измыслить человеческая фантазия — от иголки до коня. Разноцветные шёлковые ленты и оружие всех видов, табуретки и детские игрушки, лекарственные травы и вышитые кошельки.
Воображение Николетт поразил бронзовый поднос с чеканкой, изображающей рыцаря и девушку в сарацинском наряде.
— Это Окассен и Николетт? — спросила она торговца. — Правда ведь, Окассен и Николетт?