Рыцарь изумлённо обернулся к герцогине.
— Помилуйте, ваша светлость! Вы сказали, что у этой дамы возлюбленный в Венгрии, и она хочет уехать к нему?
— Да, — тихо сказала Николетт, опустив голову. — У меня был возлюбленный, и он сейчас в Венгрии, но я не могу к нему уехать.
— Почему, милая? — удивилась герцогиня. — Мессир де Раваль согласен отвезти вас. Я возьму на себя все расходы на дорогу. Мне не нравится, когда влюблённых разлучают.
Николетт смотрела в пол и молчала.
— Что с вами, дорогая? — настойчиво спросила герцогиня.
— У неё двое детей, вот что, — грубовато проговорил Раваль и, взяв руку Николетт, с отеческой нежностью погладил её. — Я видел её, когда она была ребёнком, и уже тогда понял, что это — благороднейшая душа. Она не бросит детей, а везти их в такую даль невозможно. Пишите письмо своему любимому, мадам де Витри. Я его доставлю.
Но тут Окассен с другого конца зала заметил, что Николетт разговаривает с Равалем и бросился к ней, весь кипя от злости. Николетт вовремя заметила его и сама быстро пошла навстречу, чтобы он не налетел на её собеседника. Окассен молча вывел её в коридор, толкнул под лестницу и там со всей силы хлестнул ладонью ниже спины.
— Ай, больно! — сердито вскрикнула она. — Что ты творишь?
— Скажи спасибо, что не по лицу, — стиснув зубы от ярости, сказал он. — Сейчас так отделаю, неделю на задницу не сядешь!
Угрозы своей он не исполнил, но тут же увёз Николетт на квартиру, где они остановились. Поэтому письма Бастьену она так и не написала.
Глава 18
Невеста за десять монет
Прошёл ещё год. Ничего не изменилось в имении Витри — всё так же ветшали старые амбары, чернели от плесени потолки в доме да вороны вили гнёзда на верхушках яблонь в саду. Не было ни сильного горя, ни великих радостей, только дети подрастали и рождались новые.
У Дамьена и Урсулы родился сын. Николетт до сих пор кормила Дени грудью, потому не беременела.
— Его уже давно пора перевести на кашу и похлёбку, — заявил отец Рок, как всегда заявившийся в гости после Пасхи. — Ты нарушаешь заповеди, дочь моя.
Николетт ничего не ответила. Подобно своей свекрови, она считала, что не стоит плодить детей, если нечего оставить им в наследство. А имение их оставалось бедным и скудным. В этом году скотине даже не хватило корма до весны. Окассен поехал с мечом по домам свих крепостных и силой отбирал у них запасы корма, хотя они добросовестно сдавали ему оброк. Потом выяснилось, что за зиму мыши и крысы растаскали половину зерна, оставленного на засев господских полей. И Окассен повторил свой жестокий рейд, из-за чего многим крестьянским семьям пришлось печь хлеб из муки пополам с древесной корой.
— Уже четверо умерли от заразы, — мрачно говорила Урсула, вернувшись из деревни, от матери. — Заболели от того, что с голоду ели сусликов и белок, а это же нечистые твари.
Николетт молча вздыхала. Она даже не пробовала говорить с мужем на эту тему — он сразу взрывался гневом и потом бешено орал на каждого, кто попадался под руку. Нахамил даже аббату, который рискнул дать ему совет.
— У вас жена умеет ткать с узорами, мессир Окассен. Пусть бы она обучила пять-шесть деревенских девок. Они бы ткали, а вы потом продавали бы материю в город. Узорные ткани дорого стоят.
— Это не дворянское дело, — проворчал Окассен.
— А вы оберните так, будто этим занимаетесь не вы, а Маризи. Многие рыцари так делают, даже управляющий графа де Брешан торгует сафьяном и конской сбруей.
— Да что вы понимаете в дворянской чести, отче! — рявкнул Окассен и даже из-за стола ушёл.
Мадам Бланке и Николетт пришлось извиняться за него.
К началу лета, когда на огородах появились кое-какие овощи, а скотина принесла приплод, жить стало полегче. Но Окассен понимал, что амбары надо ремонтировать, а пустующие комнаты во втором этаже обставлять мебелью, чтобы устроить жильё для подрастающих детей. Денег у него не было, и не представлялось никакой возможности раздобыть их. Чем хуже шло хозяйство, тем мрачнее он становился, тем чаще срывался в непредсказуемые вспышки ярости.
И в это время, словно по зову судьбы, заявился в гости барон де Рюффай. Он был «дальний сосед» — жил на самой окраине графства, и никогда не водился ни с Окассеном, ни с его родителями. Рюффай пользовался дурной славой, ещё хуже, чем у маркиза де Гюи.
Говорили, что в его замке имеется настоящий гарем, словно у сарацина — целых шесть жён, а не одна, как положено христианину. Рюффай, почти не скрываясь, грабил купцов на дорогах. Ему приписывали таинственное ограбление монастыря Сент-Оноре, произошедшее лет семь назад.