Окассен с плохо сдерживаемой неприязнью смотрел на нечёсаную бороду Рюффая, его малиновый лоснящийся нос и брюхо, выпирающее из кольчуги. Понятно было, что такой тип не заявится просто так. У Окассена даже мелькнула дикая мысль, не подослан ли он Бастьеном, чтобы похитить Николетт.
— Вели подать на стол, жена, — недовольно проговорил он.
Николетт сама застелила стол праздничной скатертью и принесла кувшин с водой, чтобы полить гостю на руки. Рюффай проводил её наглым оценивающим взглядом.
— Хороша у вас супруга, шевалье! В ком светлая кровь, тот настоящий франк, а все чернявые — от жидов да вонючих гасконцев. А детей у вас сколько?
— Пока двое, — ответил Окассен, разливая по кубкам вино.
Как-никак, Рюффай был бароном, а дворянину с таким титулом не подают простой сидр. Николетт принесла блюдо с сыром, яблоками, ранними персиками и выразительно посмотрела на Окассена. Тот мигом встрепенулся:
— Угощайтесь, мессир барон, пока не подали горячее.
Рюффай заметил этот обмен взглядами и сделал важный вывод. Несмотря на то, что молодой де Витри славился отвратительным нравом и дикой вспыльчивостью, его кроткая жена, видимо, играла в доме не последнюю роль. А может быть, вообще, была своеобразным ферзём, который вершит большие дела за спиной слабого короля?
— Двое детей — это от жены? — спросил Рюффай, когда Николетт вышла. — А у меня семеро законных. Но с кем не бывает греха, друг мой? Одна из служанок родила от меня мальчишку. Сейчас ему уже седьмой годок пошёл.
Окассен ковырял кусок сыра ножом, не глядя на Рюффая — предмет беседы был ему глубоко неприятен. Но барон продолжал, самодовольно поглаживая дорогие перстни на пальцах:
— Я ищу ему жену. Положение женатого бастарда завсегда лучше, надёжнее. И люди не считают за отребье, и в приличном обществе принимают. А я его очень люблю, этого пащенка.
Николетт принесла блюдо с жареной колбасой и миску моркови в сливках. И задержалась у стола, прислушиваясь к Рюффаю.
— Только невесту нужно сыскать такую же, понимаете, Витри? Благородного происхождения. Я слышал, у вас есть девчонка от служанки.
Окассен покраснел и посмотрел на гостя исподлобья.
— Я не могу сейчас сговаривать её. При сговоре обещают приданое, а у меня дела в этом году нехороши, — хмуро проговорил он.
— Чепуха, — усмехнулся Рюффаяй. — Я сам вам заплачу. Понимаете, друг мой, выбор у меня невелик. Или обручить с вашей, которая, как я слыхал, здорова и хороша собой, или в будущем соглашаться на вдову, калеку либо, что хуже всего — женить на крестьянке. Тогда парню вообще не пробиться в люди.
— Вы правы, мессир барон, — вдруг негромко поддержала Николетт. — О будущем детей нужно заботиться заранее.
Окассен резко обернулся к ней.
— А тебя кто спрашивал? Не лезь в мужские дела!
Губы Николетт дрогнули от обиды. Она молча ушла в кухню. Рюффай снова проводил её масляным взглядом.
— Зря вы так! Женщин нельзя обижать, — преувеличенно дружелюбным тоном сказал он. — Обиженная женщина неласкова, а значит — и наполовину не так сладка, как дама, довольная жизнью. Ну, что, заключим сговор? Обручим детей сейчас, а поженим лет через двенадцать, когда войдут в возраст.
Окассен понимал, что Рюффай обратился к нему только потому, что больше ни у одного рыцаря в округе не было внебрачной дочери подходящего возраста. Ситуация унижала его, но давала возможность получить деньги.
— Соглашайтесь, Витри, — фамильярно похлопав его по плечу, сказал Рюффай. — Это выгодно нам обоим. Кто ещё возьмёт вашу? Слуга или навозный крестьянин?
Окассен сидел мрачнее тучи. Ему противно было говорить о маленькой Бланке. Думая о ней, он всегда чувствовал такое отвращение, точно зачал её постыдным и противоестественным образом — не с женщиной, а со свиньёй или собакой.
— Хорошо, — сдавленно произнёс он. — За десять экю я согласен.
Рюффай без малейших колебаний согласился. Поболтав ещё немного о том, о сём, он предложил Окассену показать девочку.
— Матушка! — крикнул тот, подойдя к лестнице. — Приведите Бланку, пожалуйста!
Николетт сама поднялась наверх и в двух словах объяснила свекрови, в чём дело. Вдвоём они быстро переодели девочку в воскресное платьице и наскоро причесали.
Мадам Бланка сама отвела внучку в гостиную, а Николетт вернулась в кухню. Ей тоже было неприятно странное сватовство, и вовсе не из-за того, что Окассен унизил её при госте. К этому она давно привыкла. Тяжёлое отвращение комком стояло в груди, и Николетт не понимала, чем оно вызвано.