Она заставила его подняться с пола, подвела к умывальному тазу. Поливала из кувшина себе на ладонь и умывала его, ласково уговаривая:
— Забудь, что я сказала! Я так не думаю. Просто ты разозлил меня своим упрямством. Пойдём к гостям, а то они Бог знает, что подумают.
— Зачем тогда ты хранила это письмо?
Он перестал рыдать, но руки у него всё ещё дрожали, рот нервно кривился.
— Оно лежало у матушки в шкатулке со всеми семейными письмами. Я взяла оттуда, чтобы тебя позлить.
Николетт обняла его за талию и сама поцеловала в губы.
— Пожалуйста, пойдём вниз. И довези девочку до церкви, чтобы все были довольны.
Окассен молча кивнул. Они вышли к гостям, и Николетт спросила, как ни в чём ни бывало:
— Где Бланка? Давайте её сюда!
Она поправила на девочке венок, усадила её на седло впереди отца и перекрестила их обоих. Всю дорогу Окассен с сумрачным лицом придерживал Бланку за талию, а потом ввёл в церковь за ручку.
Дальше праздник пошёл без заминки. Гости ели и пили, пока не утомились, потом велели Дамьену поиграть на лютне. Мелинда села к нему в пару, и они запели любовную балладу, от которой сердце у Николетт сладко защемило — её часто пел Бастьен. Но она не успела сильно опечалиться, потому что тут кузен Альом крикнул:
— Смотрите на наших обручённых!
Все обернулась к Бланке и Реми, которых в начале обеда усадили вдвоём в торце стола, напротив Окассена и Николетт. Реми кормил Бланку куском сладкого пирога, а она гладила его по волосам. Дамы завизжали от умиления, мужчины зааплодировали.
— Налейте им тоже вина! — потребовал Рюффай. — Сладкого!
Детям дали по крошечной рюмке, заставили выпить залпом и поцеловаться. Реми чмокнул девочку в щёчку. Но она звонко крикнула:
— Нет! Большие целуются вот так!
И прижалась липким от вина ротиком к губам Реми. Трапезная задрожала от общего хохота.
— Каков темперамент у малышки! — воскликнул Гюи. — Я готов подождать двенадцать лет, чтобы драться за неё на дуэли!
— Через двенадцать лет я ещё буду вполне жива, сударь мой! — в тон ему проговорила Мелинда.
И снова все хохотали. Даже Урсула, которая всё время до помолвки провела в мрачном молчании. Даже Окассен, сидевший после ссоры с Николетт, как замороженный. А теперь и он хохотал, хлопая себя по коленке и обнимая жену за талию.
— Ох, а невеста-то спит! — воскликнула Николетт.
Бланка заснула, опустив головку на стол среди тарелок и кубков. Николетт взяла её на руки и понесла наверх, в спальню.
— Тётушка? — пробормотала сквозь сон девочка.
Она всегда так называла Николетт.
— Спи, спи, детка!
Николетт отнесла её в новую детскую, где Бланка обычно ночевала с Робером и Дени. Сейчас старший мальчик был на празднике, со взрослыми, а Дени спал в колыбели, и нянька дремала около него на тюфяке, постеленном прямо на полу.
Николетт уложила девочку и тотчас сдавленно ахнула. На подушке Бланки поблёскивала в свете ночника толстая золотая цепь. Та самая, которую Окассен подарил Урсуле на свадьбу! Николетт взяла её кончиками пальцев и увидела, что с цепи капает кровь.
Вся дрожа от ужаса, Николетт пошла вниз с окровавленной цепью в руке. Показала свою находку всем присутствующим в трапезной. Поднялся общий гул, люди ахали, строили догадки, ужасались.
— Дайте-ка сюда! — потребовал Рюффай.
Он обнюхал цепь и со знающим видом заявил:
— Кровь не человеческая!
— Ну, добыть кровь сегодня было нетрудно, — растерянно сказала Николетт. — Мы с утра зарезали гуся и трёх кур. Но кому же понадобилось такое устраивать?
— Тому, кто украл, — усмехнулся Гюи. — Теперь ясно, что вор — кто-то из своих!
— А может, и из чужих! — сердито ответила мадам Бланка. — Тут много тех, кто и на свадьбе Урсулы был.
— Ох, друг мой, — сказал Гюи, обернувшись к Окассену, — я бы на вашем месте всех слуг перепорол, но дознался бы, кто творит эдакую чертовщину.
— Уж очень похоже на колдовство! — воскликнула Одилия, жена Альома.
Все перекрестились.
— Точно! Колдовство! — побледнев, повторил Окассен и уставился на Урсулу.
Гости, все, как один, тоже посмотрели на неё. Урсула испуганно взмахнула руками и попятилась назад. Но Николетт тут же привела общество в разум.
— Бог с вами! Не сама же Урсула на свадьбе ударила себя по голове и порезала ножом!
История с цепью так и осталась невыясненной. Когда гости разъехались, Окассен сказал, что надо бы снова вызвать из монастыря отца Оноре, чтобы он освятил дом. Но мать напомнила ему о деньгах, которые придётся заплатить монаху, и Окассен замолчал.