«Вот кому никогда не бывает тоскливо», — подумала Николетт, и лицо её осветилось нежностью. Она шила, а Окассен сидел неподвижно, глядя в огонь.
— Знаешь, я подозреваю, кто устроил эту штуку с цепью во время помолвки, — вдруг тихо сказал он.
— И кто же? — удивлённо спросила Николетт.
— Сама Урсула, — уверенно ответил он, поправляя дрова кочергой.
Николетт даже шитьё отложила. Взгляд её стал снисходительным, словно она говорила с ребёнком.
— Бог с тобой! Сам подумай, зачем ей пугать собственное дитя? Да и цепь у неё украли на свадьбе.
— Никто у неё ничего не крал, сама, наверное, спрятала, — сквозь зубы процедил Окассен.
— И сама себя ударила ножом в спину, так, что ли?
Окассен помолчал. По лицу его скользили чёрные тени и красные отсветы от огня. Из-за этого казалось, что он то ли гримасничает, то ли морщится брезгливо.
— Если честно, ножом-то я её подколол, — не глядя на Николетт, пробормотал он.
— Ты? Зачем?!
Окассен вздохнул, бросил на жену быстрый взгляд и снова уставился в огонь.
— Я заметил, что она пошла в дом. И заподозрил, не затевает ли она чего дурного. Я, знаешь ли, не доверяю ей. Она настоящая ведьма, хотя вы все мне не верите… Смотрю, она зачерпнула совком холодной зоны из очага и понесла её наверх.
— А зачем зола? — вся похолодев, спросила Николетт.
— Помнишь, отец Рок рассказывал, что ведьмы сыплют золу или льют воду под двери комнаты, где хотят отбить мужа.
Впервые за всё время разговора Окассен повернулся лицом к Николетт. А та вся дрожала от недоверия и ужаса.
— Кого же она хочет отбить?
— А то не понимаешь? Меня.
— Тебя?! — испуганно вскрикнула Николетт.
— Неужели ты не замечаешь? — нервно сцепив пальцы, спросил Окассен. — Она бегает за мной. Сама лезет, как уличная шлюха.
Николетт протестующе вздохнула руками. Но Окассен, не глядя на неё, продолжал:
— Ну, вот она пошла с золой наверх, а я ударил её бутылкой по голове. Потом кольнул кинжалом в спину, чтобы подольше провалялась. И цепи на ней тогда уже не было.
— Ты врёшь, — ошеломлённо пробормотала Николетт. — Мелешь Бог знает что, слушать страшно!
— Я правду говорю, — мрачно ответил он.
— Хорошо, я верю, что ты её ранил, — сказала Николетт. — Но про колдовство — это всё твои выдумки. Не станет Урсула этим заниматься.
— Ну, скажи, зачем мне врать? — закричал он.
Глаза его загорелись гневом, рот перекосился. Видя его в таком состоянии, слуги старались спрятаться подальше, потому что знали — непременно наорёт, а то и изобьёт хлыстом или просто руками. Как говорила Жилонна: «Разбегайтесь, на сеньора снова дурь напала».
Николетт, конечно, не убегала, но тоже побаивалась злобных вспышек мужа. Пару раз он даже замахивался на неё, правда, в последний момент всегда опускал руку.
— Ну, тебе иногда мерещится всякое, — осторожно сказала она. — То крысы, то разбойники…
Окассен вскочил, схватил Николетт за плечи и бешено тряхнул.
— По-твоему, я сумасшедший? Твоя Урсула вечно брешет о каких-то голосах, и ты ей веришь, а меня держишь за полоумного?
— Нет, нет, Окассен! — умоляюще проговорила она, пытаясь удержать его. — Но любому человеку поможет померещиться. Тебе просто показалось, что Урсула ворожит, вот и всё.
Окассен оттолкнул её. Упал в кресло и закрыл лицо руками.
— Почему ты мне никогда не веришь? Ты думаешь, Урсула такая уж хорошая? Если б ты знала, что она…
Он резко замолчал и несколько секунд сидел, раскачиваясь вперёд-назад. Николетт в страхе наблюдала, не зная, то ли утешать его, то ли оставить в покое.
— Урсула могла нашептать что-то, от чего я увидел крыс и того человека в кухне.
Он поднял лицо и добавил полушёпотом:
— Её девчонка тоже порченая. Я видал несколько раз — она разговаривает с кем-то невидимым.
— Она дитя, — испуганно возразила Николетт. — Просто играет, как все дети.
— Я слышал, она рассказывала Роберу, что когда никого рядом нет, к ней выходит из стены красный карлик, и она с ним играет.
— Боже мой, Окассен! — уже спокойнее сказала Николетт. — Стоит ли обращать внимание на детские выдумки!
— А зачем она ест уголь и яичную скорлупу? — тотчас спросил он. — Только нечисть питается такой гадостью!
Тут послышался скрип входной двери, и в кухне загалдели два весёлых детских голоска. Раздавались смех и визги, между которых с трудом пробивались возгласы мадам Бланки: